– Не понял, – пробормотал профессор, – о какой работе вы толкуете.

– Я профессиональная танцовщица, – защебетала девица, – и сестра господина Радова наняла меня сегодня, чтобы украсить день его рождения. Как только все соберутся, включим музыку, и я покажу вам номер.

– Ай да прикол, – взвизгнул от восторга Кирилл, – ваша сестра, Серж, просто чудачка.

– Нет у меня никакой сестры, – взревел профессор, – и танцев не надо. Кто только додумался до такого! И как узнали, что я здесь. Фантастика!

Во время разговора я сидела тише воды, ниже травы, стараясь осознать случившееся. Надо же быть такой идиоткой! Машинально назвала в борделе адрес Войцеховских и имя Сержа! И вот, пожалуйста, заказ прибыл. Господи, хоть бы не догадались, кто автор затеи. Сообщала ли я администраторше свое имя? Убей бог, не помню. Просто катастрофа. Тем временем события развивались по нарастающей.

– Что происходит? – спросила Лена, входя в гостиную.

Увидев ее, девушка вскочила и побледнела под слоем штукатурки. Лена тоже изменилась в лице.

– Ну-ка, пошла вон отсюда, – заорала она не своим голосом.

Проститутка в мгновение ока выскочила из гостиной и понеслась к двери. Раздался шум двигателя. Кирилл выглянул в окно.

– Однако негодяйки отлично зарабатывают, – констатировал он, – лично мы с Дианой не можем позволить себе «Феррари».

– Кто-нибудь объяснит, что произошло? – недоуменно спросила Фрида.

– Друзья решили подшутить над Сержем и вызвали ему на день рождения стриптизерку, – пояснил Степан. – Идиоты!

Я поглубже вжалась в кресло, ну кто знал, что у профессора на самом деле через несколько дней именины! Роковое стечение обстоятельств.

– Думала, наглая тварь никогда не уберется отсюда и заставит нас смотреть стриптиз, – сквозь зубы процедила Анна.

– Да уж, – откликнулся Петька, – девчонка рассчитывала на чаевые, но Ленка быстренько ее вытурила. Молодец, сразу дала понять, кто тут хозяин.

Лена нервно засмеялась и плеснула в бокал немного коньяка. Ее взвинченное состояние можно было объяснить раздражающим визитом проститутки и ревностью, но мне показалось, что путана и Лена хорошо знакомы. Причем сегодняшняя встреча стала для них неожиданной, неприятной и пугающей.

– Теперь можно спокойно отправляться спать, – сообщила Фрида, выруливая к выходу.

– День выдался богатым на события, – отметил Кирилл, зевнув.

– Спокойной ночи, – сказал Петька, – надеюсь, сюрпризов больше не будет.

И тут раздался оглушительный грохот и визг кошки. Проклятая картина, произведение гениального дедушки, опять рухнула на пол.

– Ох, быть беде, – проговорил Степан, – «Старуха» всегда рушится в преддверии несчастья.

– Не каркай, – оборвал его брат.
Глава 10

Я глубоко раскаивалась в содеянной глупости. Надо же, разволновала всех, будут теперь гадать, кто автор дурацкого розыгрыша. Может, пойти и честно признаться во всем Сержу? В конце концов, я никому не выдала его тайну, пусть сохранит и мою. Помучившись еще немного, я все же решилась и, натянув джинсы, поскреблась в дверь профессорской спальни. Ответа не последовало. Я открыла дверь: комната пуста. Ну да, конечно, он у Ленки в кровати, а рассказывать им обоим про собственную глупость сил нет.

Комната, куда поселили Радова, была переделана из бывшей веранды. В свое время Степану показалось, что на втором этаже веранда как-то ни к чему, и он велел заложить лишние окна и утеплить стены. Получилась милая спальня, правда, в ней всегда на несколько градусов было прохладней, чем во всем доме. Зимой это особенно ощущалось. Понятно теперь, почему Радов предпочел спать у любовницы. Подождать его или бессмысленно? Скорей всего он не появится в своей спальне. Я пошла к двери, как вдруг в коридоре послышался быстрый шепот Лены. Идиотское положение! Кажется, идет сюда! Как объяснить мое присутствие в спальне профессора? Девочка, видимо, очень ревнива, вон как шуганула проститутку. Не хватало только скандала, и я быстренько залезла в шкаф. Дверцы закрывались неплотно, и в образовавшуюся щель прекрасно просматривались вошедшие влюбленные голубки.

Сейчас на их лицах была написана нешуточная озабоченность.

– Завтра следует съездить в пробирную инспекцию, – сказала Лена.

– Какой тяжелый, – удивился Серж, вынимая из кармана брусок желтого металла, – думаешь, настоящее золото?

– Похоже, – ответила Лена, – хотя Владимир Сигизмундович мог опять какую-нибудь шутку учинить. Спрятано было совсем на виду.

– Где? – спросил Серж.

– У табуретки на кухне откинулось сиденье, смотрю – лежит. Любой мог наткнуться, кто табуретку возьмет. Жидковат тайник, наверное, подделка, но оценить надо, вдруг золото.

– Сколько же оно может стоить? – поинтересовался профессор.

– Жуткие деньги, – сообщила Лена, – хватит и на приличную квартиру, и на машину. Купим апартаменты, хочу шесть комнат и хороший «Мерседес», а не раздолбанную «копейку». Ты ко мне переедешь, а твою сдавать станем.

Она подошла к профессору и обняла его. Серж поцеловал девушку:

– Слушай, пойдем в твою спальню, здесь просто могила.

Серж положил брусок в карман, и они умелись прочь. Я выскользнула из шкафа. Стало ужасно противно, ну и люди! В коридоре было темно, хоть глаз выколи, поэтому я ужасно испугалась, когда наткнулась на что-то большое и мягкое возле лестницы. Оно взвизгнуло и уронило какой-то предмет, со стуком покатившийся по ступенькам вниз.

– Кто здесь? – изумилась я и, нашарив на стене выключатель, зажгла лампу.

Щурясь от яркого света, в атласном, расшитом драконами халате стояла Анна. Внизу у подножья лестницы лежал барометр. Раньше он украшал коридор второго этажа. Барометр – старинная игрушка Владимира Сигизмундовича – представлял собой довольно широкий деревянный ящик со стеклянной колбой. Сейчас хрупкая часть разбилась в пыль.

Анна виновато поглядела на меня:

– Вот пошла в туалет, поленилась свет зажечь. А тут ты напугала, барометр и упал.

Дурацкое объяснение. Прибор висел в коридоре у окна, и, чтобы уронить его, следовало сначала снять. Анна явно хотела изучить ящичек на предмет сокровищ.

Сделав вид, что поверила, я пошла к себе. Дурдом, да и только.

– Это минимум, – сообщила моя собеседница, – четыре тысячи – за десять сеансов, некоторым требуется пятнадцать, а то и больше. Ладно, давайте сюда деньги, – и она быстро спрятала приятно шуршащую банкноту, – всех не знаю, могу назвать только трех: Федор Степанович Круглов, наш преподаватель экономики, хотите поговорить с ним? Он сейчас в 15-й аудитории. Еще Римма Борисовна Селезнева – очень известный гинеколог, светило. И Павел Геннадьевич Шитов – он из шоу-бизнеса, директор какой-то дурацкой группы.

Взяв у жадной дамы координаты Селезневой и Шитова, я пошла в 15-ю аудиторию. Федор Степанович скучал за столом на кафедре.

– Вы ко мне? – обрадовался он.

Я постаралась побыстрей изложить цель визита.

Федор Степанович насторожился:

– Почему вы решили обратиться ко мне? Кто вообще насплетничал, что я лечусь у психотерапевта? Все неправда. Никакими лекарствами, кроме аспирина, не пользуюсь. Вас обманули.

Минут пять я пыталась подъехать к нему с разных сторон, но мужчина остался непреклонен. Пришлось уйти, не добившись результата. Если и остальные будут так же приветливы…

Лучше сначала поискать 2-ю Аэропортовскую. К моему изумлению, улицу с таким названием я нашла сразу. По нынешним меркам она находилась почти в Центре, около метро «Аэропорт». Но в 40-х здесь, скорей всего, был малоблагоустроенный район. Проплутав какое-то время по улицам с односторонним движением, по обе стороны которых стояли кирпичные, явно кооперативные, дома, я неожиданно вырулила на Аэропортовскую. Показалось, что попала в иной мир – маленькие домишки с облупившейся краской располагались буквой «П». Внутри типично московские дворики с деревянными столами и столбами с веревками. Летом тут среди развешанных пододеяльников сражаются почти трезвые доминошники.

Дом 7/15 ничем не отличался от остальных, и дверь в нужную квартиру была обита таким же, как у всех, черным дерматином. Кое-где из-под обивки выглядывала грязная вата. На косяке болтался звонок. Вздохнув, я нажала на кнопку. За дверью зашлепали тапки, и на пороге возник абсолютно пьяный мужик.

– Тебе чего? – ласково спросил он.

Беседовать с таким не имело смысла.

– Можно позвать вашу жену?

– Баба на кухне, – сообщил мужик и нетвердой походкой двинулся в комнату.

Я пошла на кухню. В маленьком, метров шести, не больше, помещении клубился едкий пар. Несмотря на регулярно приезжающую тетю Асю, тут явно предпочитали белье кипятить.

Худая, прямо-таки изможденная женщина, тыча деревянными щипцами в бак, без всякого энтузиазма поинтересовалась:

– Опять школу прогуливает?

– Нет, нет, – поспешила я успокоить ее, – ищу тех, кто знал Ольгу Петровну Никишину, жившую здесь в 1945 году.

– Мы позже въехали, – вздохнула женщина, – спросите у Веры Андреевны, она тут раньше поселилась. Ее комната последняя, только стучите громче, а то бабулька крепко спит.

В этот момент на кухне появился муж.

– Маманька, – осведомился он, – когда жрать будем?

– Сейчас, погоди, – отмахнулась баба, и мужик безропотно ушел.

– Надо же так напиться! – посочувствовала я.

– Да он не пьяный, – удивилась тетка.

– Как не пьяный? – удивилась в свою очередь я.

– Так ведь стоит на ногах, ходит, а когда пьяный – лежит, – сообщила жена, вытаскивая вонючий пододеяльник.

Меня разобрал кашель, и пришлось убежать в коридор.

Бабулька Вера Андреевна не спала. Страшно обрадовавшись гостье, она насыпала в вазочку твердокаменных карамелек и принялась потчевать спитым чаем. На мой вопрос старушка радостно проговорила:

– Всю жизнь тут прожила, в 1945-м комнату дали, после войны, как орденоноске. Так не поверишь, детка, на ящиках спала. А теперь смотри, все есть – и стенка, и диван, и телевизор, и холодильник. Соседи замечательные. Василий, когда не пьет, все по дому делает, Анюта убирает. Живу как у Христа за пазухой. Они на работу, бывало, а я с их дитями сижу, как бабка. Не поверишь, большие уже, одни живут, а как приедут – все мне «бабуля», «бабуля» и конфет привезут. Другие люди лаются в коммуналках, а мы бы друг без друга пропали.

Я попробовала направить словесный поток в нужное русло:

– Не помните случайно Ольгу Петровну Никишину? Вроде жила тут в конце 40-х?

Вера Андреевна зацокала языком:

– Разве такой ужас забудешь? Никогда в жизни, страсть господняя. Это ведь я милицию вызывала, мне, бедняжке, и отмывать все пришлось!

– Что тут случилось? – попыталась я поторопить старушку.

– Убивство, – серьезно ответила та, – ты меня не мельтеши, дай по порядку рассказать.

Рассказ потек плавно, изредка убегая в сторону. Из сказанного складывалась страшная картина. Вера Андреевна въехала в квартиру первой, а через месяц появились еще жильцы и заняли остальные комнаты. Павел и Ольга. Павел – нелюдимый, вечно раздраженный, сторонился соседей. Ольга – черноволосая, отчаянная хохотушка, любительница погулять и поплясать. Иногда муж, приревновав жену, поколачивал подругу жизни. Но Ольгу ничего не брало, запудрив синяки, женщина продолжала весело хихикать, опираясь на народную мудрость «бьет – значит любит». Странная, не подходящая друг другу пара прожила бы, наверное, долго вместе, но тут Павел заболел. Стал худеть, кашлять. Врачи не находили никаких болезней, но мужчине делалось все хуже. Из-за болезни Павел совсем ожесточился и начал бить каждый день не только жену, но и пятилетнюю дочку. Ольга постепенно теряла веселость и однажды даже плакала в комнате у Веры Андреевны. Развязка наступила в декабре, как раз в Новый год. Утром Никишин избил жену так, что соседка пригрозила вызвать милицию. Павел буркнул: «Зови» – и ушел в комнаты. Вера Андреевна помогла Ольге умыться и заторопилась, в 1946 году опаздывать на работу не рекомендовалось. Уходя, женщина услышала истошный детский крик, отец принялся учить уму-разуму дочь.

– Не указывай, как мне с родным мужем обращаться, за своим приглядывай, – окончательно вышла из себя Анна.

– Ты ему сто лет не нужна, – процедила Диана.

Кирилл совершенно спокойно читал газету, как будто это ругалась не его жена.

– Уж не ты ли меня заменишь? – ехидно спросила Анна.

Диана покраснела и, покосившись на Кирилла, сказала:

– Я честная женщина, мне чужого не надо.

– Ха-ха-ха, – очень внятно сказала Анна.

Диана вспыхнула свекольной краснотой и, топнув от злости ногой, вылетела из комнаты. Петька побежал за ней. Анна залилась злыми слезами.

– Пойди скажи своей жене, – закричала она Кириллу, – чтобы оставила моего мужа в покое. Слышишь?

И, подскочив к доктору, женщина вырвала у него из рук газету. Кирилл неожиданно спокойно произнес:

– Аня, не волнуйся, все обойдется. Лучше выпей валокордина или, если хочешь, рюмку коньяку, чтобы расслабиться.

– Мне не надо расслабляться, – завизжала Анна, – хочу, чтобы ты призвал к порядку свою жену, которая трахается с моим мужем.

– Дурдом, – вставила Лена. – Успокойся, Анюта, никому твое сокровище косорылое не нужно.

Дебоширка неожиданно рухнула в кресло и стала громко причитать:

– У него язва желудка, простатит, а корчит из себя белого и пушистого.

Кирилл вздохнул:

– Да не переживай ты так! Дианка тебя нарочно дразнит. Ничего у них с Петькой нет, натура у нее такая вредная, любит исподтишка дергать. Если хочешь знать, ей кровать до лампочки.

«Вот тут ты, милый, ошибаешься», – подумала я, вспоминая недавнюю сцену в Ларискином будуаре.

Доктор продолжал успокаивать Анну:

– Не обращай внимания, не дергайся, Диане от этого одно удовольствие. Сделай вид, что тебе наплевать, она и отвяжется от Петьки.

– Дать ей разок в нос, – продолжал Степа, – сразу угомонится. Ты бы Кирилл, правда, урезонил бабу.

Кирилл вздрогнул:

– Я для нее пустое место, слушать не станет. И вот ведь парадокс: не красавица, не умница, любовница аховая, хозяйка ужасная, а мужики липнут, словно мухи к говну.

Серж крякнул:

– Зачем вы с ней живете? Не в Италии находимся, развод разрешен, что мешает освободиться?

Доктор безнадежно махнул рукой и вышел. Наступило молчание. Потом его нарушил Степан:

– Дианин папа был такой замухрышистый инженер, всю жизнь на ста рублях в НИИ чах. А как перестройка началась, неожиданно занялся компьютерами. Оказалось, у него просто талант, за два года разбогател. Несколько магазинов, сервисный центр, куча мелких точек. Диана до тридцати лет в девках сидела, никто на такое сокровище не польстился. Баба она гадкая, вредная, капризная. Папа увидел, что на руках перестарок зреет, и купил Кирилла. Помог ему с работой, устроил в модную клинику. Зарплата в валюте, квартира у них с Дианой роскошная, дача в Переделкине, – а все Дианин папка, и блага жизни записаны на дочку. В случае развода Кирюха нищий, в одних штанах останется. Его благоверная это знает и издевается над мужем как хочет. То молчит целыми днями, то болячки у себя находит и в больницу укладывается. Не соскучишься. Жаль мужика.

– Видели глазки, что покупали, теперь ешьте, хоть повылазьте, – резко встряла в Степин монолог Лена.

Анна продолжала судорожно всхлипывать. Серж подошел к ней, обнял за плечи.

– Дорогая, – вкрадчивым, ласковым голосом завел психолог, – представляю, как тебе обидно. Вложить всю душу и сердце в Петю и оказаться в таком дурацком положении, да еще при посторонних.

Анна перестала рыдать. Серж помог ей подняться из кресла и повел в коридор.

– Сейчас он ее успокоит, – сказала Лена, – неприятная ситуация. Все и так знают, что Петр изменяет жене направо и налево, незачем концерт устраивать. Отвратительно, когда человек не может держать себя в руках. – И она стала наливать чай.

Мне расхотелось пить чай, настроение испортилось окончательно. Порывшись в сумке, я нашла телефон гинеколога Селезневой и договорилась о визите на завтра.
Глава 11

Римма Борисовна работала в ведомственной поликлинике. Кабинет походил на гостиную: мягкие диваны, глубокие кресла, огромный телевизор. Гинекологическое кресло и аппараты вокруг него напоминали центр управления космическими полетами – везде мигают зеленые лампочки, колеблются стрелки, и слышно мерное попискивание. Само светило, дама неопределенного возраста, была под стать кабинету: крупная, с царственной осанкой. Она прямо-таки благоухала безумно дорогим парфюмом от Диора. Немного выбивалась из общего великолепия пачка «Беломора», лежащая на столе. Такой мадам подошло бы другое курево.

За визит следовало отдать пятьдесят долларов, и, спрятав конверт, Римма Борисовна принялась расспрашивать о дамских проблемах.

Я решила изобразить богатую, скучающую кретинку, не понятую мужем, поэтому жалобы выглядели соответственно. Пропал интерес к жизни, ничто не радует. Исполнение супружеского долга превратилось в пытку, непонятные боли внизу живота, может, опухоль?

Римма Борисовна произвела тщательный осмотр, ловко щелкая всяческими кнопками. Потом, тщательно вымыв руки, усадила меня в кожаное кресло и, велев хорошенькой медсестре подать кофе, вынесла вердикт:

– Дорогая, по женской части вы абсолютно здоровы, сейчас редко встретишь женщину без каких-либо признаков воспаления.

И, отрабатывая гонорар, пустилась в медицинские советы. Успокаивающий травяной сбор, расслабляющие ванны, легкий массаж, витамины. Еще предписывалось съездить отдохнуть, полноценное питание и пятьдесят грамм коньяка на ночь.

Грустно покачав головой, я объяснила, что все меры уже испробовала, а результат нулевой. Просто руки на себя наложить хочется.

Гинеколог успокаивающе похлопала меня по плечу:

– Ну, ну, милая, выбросьте дурь из головы. Могу посоветовать чудесного специалиста – психотерапевта.

– Вы считаете меня сумасшедшей? – прикинулась я окончательной дурой.

Аркадий в полном недоумении пошел за документами. Я поглядела в окно. Опять стеной валит снег, а мне надо ехать к Войцеховским, забрать сумку и попрощаться. Хватит, нагостилась. Расследовать Ларискино убийство можно и живя дома.

В Комарово я прибыла перед ужином. Фрида как раз отчаянно ругала Катерину, переварившую картошку.

– Не умеешь готовить, не берись, – гремела она на весь дом, – как прикажешь есть эту кашу?

Кухарка лепетала что-то, оправдываясь, я прошла в гостиную. Серж, покачиваясь в кресле Владимира Сигизмундовича, читал газету. Петька и Диана хихикали на диване, Степан и Кирилл уставились в телевизор, Анна вязала, не было только Лены.

Захлебывающимся от возбуждения голосом диктор рассказывал об очередном заказном убийстве. На экране возникло изображение обезображенного тела.

– Кого взорвали? – оживился Петька.

– Депутата, – сообщил Степан, – дело взято под контроль президентом.

Я вздохнула. Бери дело под контроль, не бери дело под контроль – все равно не найдут! Где уж тут милиции разбираться со смертью какой-то Ларисы Войцеховской. Тем более что все родственники в один голос твердят о ее рассеянности и привычке держать на кухне банку со стрихнином! Скорей всего прикроют папочку – и в дальний уголок, с глаз долой. Вон сколько забот: то депутата кокнут, то банкира придушат. И никому, кроме меня, нет дела до бедной Лариски. Все уже забыли. Степка весело хохочет, Фрида ругается, а моя подруга до сих пор в морге, даже похоронить нельзя. Милиция почему-то не отдает тело.

Грустные мысли вертелись в голове, и стало невыносимо тоскливо. Ну кто же из этих милых, интеллигентных людей убийца?

Громкий треск прервал мрачные размышления. Серж вылез из кресла-качалки и заглянул под него. Одна из паркетин отскочила. Профессор попробовал было приладить деревяшку на место, потом сунул руку в образовавшуюся щель и вытащил круглую, заклеенную липкой лентой железную коробку. Внутри что-то громыхало.

– Давайте сюда, – потребовал Степан.

– Почему? – удивился Серж. – Я первый нашел.

– Какая разница, – полез в драку Петька, – сокровище наше, и вы тут совсем ни при чем!

– В завещании сказано, что сокровище достанется тому, кто его обнаружит, – сообщила Диана.

Степан злобно уставился на нее.

– Да, – сказал Серж, – именно так, – и потряс находку.

– Просто непорядочно забирать чужое, – произнесла Анна, – отдайте коробку, она принадлежит Войцеховским.

– Не тебе рассуждать о порядочности, – заявила появившаяся на пороге Лена. – Владимир Сигизмундович четко определил: клад достанется тому, кто найдет, значит – Сержу.

От возмущения лицо у Степана пошло красными пятнами. Он подскочил к Радову и попытался выхватить «клад», но профессор быстро опустил коробку в карман брюк.

– Думаешь, он с тобой поделится? – спросил Петька у Лены.

Та молча дернула плечом.

– Отдай коробку, ученый, – тихо произнес Степан.

– Нечего с ним разговаривать, – сказал Петька. – Хватай за руки!

Братья стали подбираться к Радову, Ленка кинулась защищать любовника, Анна дернула ее за руку. Назревала нешуточная драка. Внезапно Серж со всего размаху бросил алюминиевый кругляш в угол. Диана ловко подскочила и схватила его. Ломая ногти, женщина в мгновение ока отодрала скотч, сняла крышку, и взору ее открылась… россыпь разнокалиберных пуговиц и какой-то листок.

Кирилл взял у жены бумажку и медленно прочел:

– «Мои возлюбленные родственники! Принялись ломать пол, значит, я не ошибся в вас. Думаю, что уже обнаружили кое-какие сюрпризы: алмаз, жемчуга, изумруды, золотой слиток и рубин. Надеюсь – переругались до смерти. Но я все же люблю вас, поэтому сообщаю, не крушите дом. Все равно ничего не найдете. Ваш Владимир Сигизмундович».

– Чертов шутник, – взревел Степан и изо всех сил пнул вожделенную коробку. Пуговицы брызнули во все стороны. Петька разочарованно вздохнул. Ленка шлепнула Анну по рукам:

– Отпусти кофту!

– Драться будешь? – возмутилась Анна, изо всех сил дернув рукав.

– Отвяжись! – заорала Лена.

– Кому ты нужна! – взвизгнула Анна.

Ленка попыталась высвободиться, и в тот же момент рукав оторвался, обнажив белое плечо, украшенное татуировкой.

– Фу, – проговорила Анна, – ты похожа на проститутку с этой картинкой.

Девушка побледнела.

– Лучше быть честной путаной, чем лживой женой, – заявила она.

– Что ты имеешь в виду? – вскипела Анна. – Я, порядочная женщина, двадцать лет живу с мужем, а ты путаешься со стариками.

Серж молча уселся в кресло. Я попыталась успокоить страсти:

– Давайте ужинать, кушать хочется.

– Я с этой профурсеткой не то что есть, срать на одном поле не сяду, – сообщила Анна, – мне не пристало находиться рядом с гетерой!

– С кем? – вытаращил глаза Кирилл.

– С гетерой, – по буквам произнесла Анна.

– Кто это такая? – спросила Диана.

– Шлюха времен Римской империи, – пояснил Кирилл.

– Абсолютно верно, – подтвердила Анна, – низкопробная шлюха, которой не место среди нас, женщин, которые шли под венец, сохраняя невинность души и тела. Мы в свои двадцать не валялись по чужим койкам, а ждали своего единственного, принца, если хотите.

Петька приосанился. Кирилл хмыкнул, я опять попыталась восстановить мир:

– Пошли в столовую, а то здесь прохладно.

– По-моему, наоборот, жарко, – хмыкнул Степан, – Ань, хватит злиться, давайте ужинать.

Но невестку понесло:

– Ужинать, но только в приличной компании. Лариса была страшно неразборчива в друзьях. Вечно к вам в дом всякая шваль лезла.

Тут Ленкино терпение лопнуло, и девушка неожиданно спокойным голосом прощебетала:

– Анечка, хватит комедию ломать. Люлю мне рассказала о Карлосе.

– Все ложь, – немедленно отозвалась Анна.

Лена засмеялась и закурила тоненькую коричневую сигарету:

Ленкина соседка, долговязая, нескладная деваха, мучилась над заданием по французскому языку. Лучшего повода для знакомства просто не придумаешь. Через полчаса я решила ее проблему, девушка повеселела и предложила попить чайку. Я, естественно, согласилась, и на столе возникла оббитая эмалированная кружка с теплым, непонятного вида напитком.

– Когда Леночка придет? – лицемерно поинтересовалась я.

– Она тут не бывает, – радостно сообщила девица, – всего раз ее видела.

– Надо же, какая жалость. Ленина мама просила зайти, узнать, как дела.

Девушка призадумалась:

– Идите в 18-ю комнату, там живет Наташа Богданова, они вместе на первый курс поступали и до сих пор дружат.

Наташа Богданова явно собиралась уходить, потому что вертелась перед зеркалом, натягивая узенькие черные брючки. Узнав о моем желании передать Лене привет от матери, Наташа сощурилась и поинтересовалась:

– Вы, наверное, медиум!

– Почему? – оторопела я.

– С Ленкиной родительницей можно поговорить лишь во время спиритического сеанса. Она умерла, когда Лене исполнилось пять лет. Лену воспитывала родственница.

– Ее-то я и имела в виду, когда говорила о маме, – попыталась я выкрутиться.

– Тетка скончалась в прошлом году, – заявила Наташа и расхохоталась, – врете плохо!

Вот это был облом!

– Кто вы? И что вам нужно? – поинтересовалась Наташа. – Зачем Ленка понадобилась?

Мозги лихорадочно завертелись в поисках выхода.

– Ладно, – я плюхнулась на стул, изображая раскаяние, – извините за глупую ложь, но я вам сейчас все объясню. Мой сын сделал Лене предложение. Знаком с ней всего ничего, вот и решила посмотреть, где она живет, и разузнать о ней кое-что.

Наташа улыбнулась:

– Сколько лет сыночку?

– Двадцать пять.

– Можете не дрожать, Ленку ровесники не волнуют, ищет солидного мужика с положением, к тому же сейчас у нее бурный роман. Вашему сынуле ничего не светит.

– Деточка, вот родите детей, тогда и поймете, как болит материнское сердце. Вы ведь с Леночкой дружили, расскажите бога ради о ней.

Но Наташа оставалась безучастной. Пришлось выложить последний козырь:

– Заплачу за информацию.

Аспирантка сразу оживилась:

– За двести баксов сообщу всю подноготную.

Вздох облегчения вырвался из моей груди, но девушка истолковала его по-своему и сказала:

– Лучше один раз заплатить, чем потом долго мучиться. А рассказать есть что.

Я порылась в портмоне и вытащила две миленькие бумажки, в обмен на которые можно получить теперь все. Богданова придавила их пепельницей и начала рассказывать.

Лена родилась в маленьком, богом забытом городке Рязанской области. До Москвы чуть больше трех часов на поезде, но казалось, что столица находится в другом мире. Девочке не повезло с рождения. Мать беспробудно пила горькую и на вопросы ребенка о папе каждый раз называла другое имя. Зимой у них не было дров, теплой одежды и ботинок, летом становилось чуть легче, но есть девочка хотела постоянно. Когда ей исполнилось пять лет, мать ушла из дома и не вернулась. Ребенок, привыкший часто ночевать в одиночестве, первое время не расстраивался. Но через неделю, еле живая от голода, девочка вышла на привокзальный рынок и стала клянчить еду. Сердобольные прохожие отправили Лену в милицию, откуда путь пролег в детский дом. Из приюта девочку забрала невесть откуда взявшаяся тетка, сестра непутевой матери. Вздыхая и охая, женщина привела Ленку к себе на окраину города, в небольшой деревенский домик. Потом уже, став старше, Лена поняла, что доброта тетки имела вполне земное объяснение: взрослый сын женился, свекровь не ладила со снохой. Однокомнатная квартира, в которой была прописана Ленка, оказалась весьма кстати. Молодые отправились туда, а тетка стала растить племянницу. Женщина она была незлая, и девочка чувствовала себя вполне счастливой. Появились кое-какие игрушки, платья. А первого сентября Лена, как и все ее ровесники, отправилась в школу.

Учение давалось нелегко, к пятому классу дневник украшали одни тройки. В седьмом Лена заметила, что многие девочки сторонятся ее и никогда не зовут играть на переменах. В конце концов одна из одноклассниц, дочь главврача местной больницы и признанный лидер, пояснила: «Нам не разрешают с тобой играть. Вы с теткой на покойниках наживаетесь, и потом от тебя можно заразиться». Ленка пришла домой, глотая злые слезы. Тетка и впрямь подрабатывала в местном морге санитаркой и иногда приносила племяннице красивые платьица. Лена никогда не задумывалась, откуда тетка их берет. Недетские раздумья поселились в ее голове, и девочка наотрез отказалась идти в свою школу в восьмой класс. Она потребовала, чтобы тетка перевела ее в английскую, на другой конец города. «Или туда, или буду жить в своей квартире», – пригрозила девчонка. Испугавшись перспективы снова оказаться рядом с ненавистной снохой, тетка навязалась в школу уборщицей и устроила туда племянницу.

Ленка почти не разговаривала с одноклассниками. Да и некогда было. Сидя на последней парте, девочка грызла неподдающуюся науку. Впереди маячила заветная цель – аттестат с медалью и учеба в Москве, подальше от ненавистного городка. Она сделала невозможное. В десятом классе ее называли гордостью школы и ставили в пример на каждом собрании. Вожделенная медаль открыла двери Социологического колледжа, и Ленка определила новую высоту. Теперь хотелось защитить кандидатскую диссертацию, подцепить мужа с положением и квартирой в Москве.

– И откуда ты все это знаешь? – остановила я поток информации, которую вылила на меня Наташа. – Не врешь?

Девушка покачала головой. Нет, она ничего не придумывала, просто в тот день, когда пришла телеграмма о смерти тетки, Ленка впервые в жизни напилась до поросячьего визга и рассказала товаркам всю свою подноготную.

На первых курсах Ленка ничем не выделялась из толпы бедных студентов, считавших копейки в институтском буфете. Но на втором произошла разительная перемена. Откуда-то взялись новые платья, дорогая косметика. Сокурсницам Лена объясняла, что пристроилась работать в фирму, но в какую – не сообщила.

Ольга пошла ловить страдальца, добрые самаритяне двинулись к машине, и в этот самый момент ротвейлер вновь полез в дверцу, чтобы попасть домой. Теперь он застрял в обратной позиции: голова в холле – зад на улице. По счастью, спасатели не уехали. Снапа снова намылили, но на этот раз он не собирался освобождаться. Скоро весь пол в прихожей покрылся белой пеной. Маня притащила бутылочку масла «Джонсон беби», и ротвейлера намаслили. Скользкий до невозможности, он тем не менее сидел как пришитый. Все устали, запачкались и проголодались. В конце концов из багажника показался электрический резак. Прибор включили в сеть, поднесли к двери, и лезвие с ужасающим грохотом начало вгрызаться в дерево. Ротвейлер, до смерти боявшийся пылесоса, сдавленно всхлипнул, закатил глаза и потерял сознание. Через пять минут намыленного, намасленного и не проявляющего признаков жизни Снапа вволокли в холл и устроили на ковре. Спасатели, пересмеиваясь, опять получили деньги и отправились восвояси. Мы огляделись вокруг: распиленная дверь, три пустые бутылки из-под шампуня, одна от масла, несколько мыльных луж на полу, еще пара масляных. Ковер похож на жирный блинчик, ротвейлер при последнем издыхании. Пуделица Черри воет в голос, кошки мечутся по холлу, питбуль улегся в грязи, а йоркширская терьерица почему-то вымазана вареньем.

– Мне кажется, – робко заметила Зайка, – дверка для собаки не лучшее изобретение.

Ответом ей был громовой хохот домашних и лай очнувшегося Снапа.
Глава 13

Утром Ольга отправилась к Радову, а я принялась названивать Котовой. Трубку сняли на десятый звонок.

– Чего надо? – весьма невежливо осведомился грубый, похоже, пьяный мужской голос.

– Позовите Милу Котову.

– На кладбище твоя Милка, – просипел мужик.

– На каком? – оторопела я.

– Митинском, – уточнил пьянчуга и бросил трубку.

Посидев в задумчивости пару минут, я опять взялась за телефон. На этот раз ответила женщина. Придав голосу металлические нотки, я бесцеремонно закричала:

– Телефонная станция. Почему переговоры не оплачиваете? Сейчас отключим номер.

– Господь с вами, – испугалась женщина, – никуда не звонили по межгороду, только в Москве.

– Не знаю, не знаю, – сердилась я, – счет на 24.75 с октября лежит.

– Проверьте как следует, – попросила трубка, – точно не наш счет.

– Назовите адрес, – сменила я гнев на милость и через секунду узнала, на какой улице проживает Котова. Не ближний свет, район-новостройка из тех, что ближе к Петербургу, чем к Кремлю.

К визиту следовало подготовиться. В сумку положила бутылку водки, батон колбасы и коробку конфет. Встретит мужик – покажу пузырек, откроет баба – выну конфеты.

Дома оказались оба. Супружеская пара лет под пятьдесят. Он совершенно лысый, со специфическим красным носом, она с опухшим лицом и выбитым передним зубом. Конфеты тут явно не понадобились, «Столичную» встретили с тихим ликованием.

На грязной кухне, на покрытом липкой клеенкой столе появились три стакана и тарелка с кое-как нарезанной колбасой. Мои собеседники разом опрокинули емкости, потом мужик, переведя дух, спросил:

– Сама чего не пьешь?

– Нельзя, язва.

– Надо же, горе какое, – пожалела баба, – не отдохнуть по-человечески.

Они еще разок выпили, пожевали колбаски, и только потом баба расслабленно поинтересовалась:

– Вы по поводу покупки квартиры?

– Да, – поспешила я согласиться.

– Комнаты у нас первый класс, – встрял мужик, – метраж большой. Рядом лес, река – красота.

– Зачем тогда продаете? – сорвалось у меня с языка.

– Деньги нужны, – посетовала тетка. – Ну пошли!

И они повели меня по квартире. Две невероятно запущенные комнаты и третья, маленькая, но довольно аккуратная, на узком диванчике– подушка и плюшевый слон. На стене полка с книгами, у окна письменный стол.

– Здесь кто живет, соседка?

– Нет, – всхлипнула баба, – дочка наша, покойница.

– Какой ужас! – вполне искренне воскликнула я.

– И не говорите, – зарыдала пьяными слезами мать, – такое горе, такое горе.

– Под машину попала?

– Нет, – продолжала всхлипывать баба, – таблетки с уколами доконали. Уж мы просили, просили, брось, дочка! Куда там!

– Пошли, помянем, – предложил мужик.

Мы вернулись на кухню и, не чокаясь, выпили.

– Болела дочка чем? – приступила я к допросу.

– Здоровая была, кровь с молоком, умная, институт закончила, думали: вырастили подмогу на старость, – запричитала мать.

– Таблетки тогда зачем пила?

– Наркота, – сухо сообщил отец. – Сначала все из коробочки ела, потом колоться стала. В больницу положили, в восемнадцатую, а там тюрьма! Вышла – и по новой.

Мать снова залилась пьяными слезами и принялась бессвязно рассказывать.

Выходило, что они с мужем всю жизнь проработали вместе в обувной мастерской. Он с молотком, она за швейной машинкой. Жили как все, пили как все. Из жизненных удач – одна, зато крупная. На самой заре перестройки, в конце 1985 года, им, очередникам с двадцатилетним стажем, неожиданно дали квартиру в новостройке. «Гуляли тогда, – причмокивал мужик, – целый месяц». В такой семье неожиданно выросла умненькая девочка, отлично закончившая школу, выучившая сама, без репетиторов, английский и поступившая без проблем в институт.

На первом курсе Милочка стала жаловаться, что одета хуже всех и денег никогда нет. Мать с отцом только разводили руками, чинить обувь стало так дорого, что народ перестал ходить в мастерскую. Мила поубивалась немного, потом вдруг откуда-то появились новые платья. Сначала на вопросы родителей девушка коротко отвечала: «Подруга поносить дала». Потом как-то раз заявилась в шубе и, протягивая изумленной матери сто долларов, сообщила, что устроилась на работу в американскую фирму, торговать гербалайфом. Родители пришли в полный восторг. Удивляло их только одно: на работу дочь отправлялась после девяти вечера, возвращалась под утро, а то и вовсе пропадала на два-три дня. «Езжу по провинции с товаром», – объясняла матери. Та, радуясь, что дочь регулярно приносит деньги, не лезла в душу.

– Вольдемар рассказывал, – пустилась в воспоминания Фрида, – что его родителям во Львове принадлежал дворец. Множество картин, скульптур, книг. Он не слишком хорошо помнил, потому что был ребенком, когда произошла революция. Правда, постоянно намекал, что спасший его повар ухитрился утащить кое-какие ценности. На них они и жили. Но про картину ничего не рассказывал, говорил, что семейная реликвия.

– Завтра поедем в Третьяковку и покажем специалистам, – решил Петька.

– Лучше в Пушкинский музей, – посоветовала Анна. – Интересно, сколько она может сейчас стоить?

– Миллионы, причем не в рублях, – сообщил Степа.

– На всех хватит, – отреагировал Петька.

– Картину обнаружила Даша, – заметила Фрида, – а в завещании Вольдемар четко распорядился: принадлежит нашедшему.

Я оглядела побледневшие лица Войцеховских и, преодолевая отвращение, успокоила братьев:

– Полотно ваше.

– Не сомневайся, Дашута, – заорали те в один голос, – выделим тебе процент.

Мне стало еще противнее, и я пошла в ванную отмывать воняющие помойкой руки.
Глава 14

Следующие дни не принесли ничего нового. Зайка по-прежнему ходила к Радову и исправно спала. Болячек у нее никаких не было, и мы не могли судить, эффективно ли лечение. Правда, Ольга приобрела какой-то невероятный, просто фарфоровый цвет лица и необычайную активность. Чувствовала себя прекрасно и летала по дому будто на реактивной метле, все горело у нее в руках, и превосходное настроение не покидало ее ни днем, ни ночью. Даже когда неловкий супруг разбил одну из коллекционных фарфоровых собачек, она не убила его, а, вздохнув, сказала:

– Таксу придурошную совсем не любила, туда ей и дорога.

Может, это следствие манипуляций Сержа? Но, честно говоря, думалось, что Ольге просто пошел на пользу дневной сон. Сегодня как раз завершился курс, и невестка, приехав домой, громогласно объявила:

– Ничегошеньки не узнала, даже мебели не увидела!

Я пила чай в глубокой задумчивости. Подобраться к Сержу оказалось крайне трудно. Попробую через Ленку. Носом чую, им есть что скрывать.

Записную книжку покойной Милы Котовой изучила вдоль и поперек. Попалось только одно женское имя – Светлана Александровна, и я решилась позвонить.

– Наркология, – ответила трубка.

– Скажите, можно поговорить со Светланой Александровной?

Раздался гул голосов, непонятные шорохи, потом приятный голос сказал:

– Слушаю.

– Я по поводу Милы Котовой.

– Сведения о больных сообщаем только работникам милиции и родственникам, – немедленно отреагировала собеседница.

– Капитан милиции Васильева, – сорвалось с языка явное вранье.

– Приезжайте, ежедневно до двух, – сообщила Светлана Александровна и шлепнула трубку. Пришлось набрать номер еще раз и выяснить адрес.

Следующий звонок сделала одному из бывших клиентов Милы. Долго листала книжку и наконец выбрала Романа.

– Рома, – вкрадчиво завела я, – здравствуй!

– Привет, – отозвался мужчина, по голосу лет тридцати.

– Давно не звонила, не соскучился?

– Кто это? – поинтересовался мужчина.

– Угадай. Твой любименький цветочек.

– Наташка, ты, что ли? – засмеялся голос.

– Нет, котик, не узнал, сладенький, свою ягодку?

– Господи, Антуанетта! А парни болтали, что ты померла.

– Все врут, котик. Когда встретимся?

– Да хоть сейчас приезжай! Слушай, цена прежняя?

– Дешевле стало. Только к тебе неохота, давай встретимся в другом месте.

– Ты с дуба упала? – спросил парень. – Хватит кривляться, жду.

– Слышишь, Ромчик, адрес забыла.

– Ой, ну ладно дурить, – сообщил клиент, – торопись, у меня только до пяти время.

И трубка противно запищала. Я оделась, причесалась, прихватила записную книжку Милы и, разыграв этюд «Неоплаченный телефонный счет», получила от возмущенного Романа адрес.

Клиент жил в самом центре, на Бронной. Поставив машину в маленьком дворе, я пошла искать 74-ю квартиру. Конечно, на четвертом этаже и без лифта. Пролеты старинной лестницы оказались гигантскими. Еле взобравшись наверх, я сопела, как простуженный носорог. Детектив должен иметь лошадиное здоровье, как там говаривали: холодный ум, чистые руки, горячее сердце? Я бы прибавила: и крепкие ноги. Большая лестничная клетка вид имела весьма неприглядный: выбитое стекло, выпавшие красно-белые плитки. Три двери под стать лестнице – древние, грязные, оббитые внизу. Четвертая же, явно металлическая, щеголяла новенькой зеленой обивкой и панорамным «глазком». За ней и проживал страстный Роман, поджидающий Антуанетту.

Звонок тихонько квакнул, и на пороге появился клиент. С виду мальчишка лет десяти. Я уже хотела сказать «позови папу», но, приглядевшись, увидела, что у «мальчишки» слегка потасканное лицо тридцатилетнего мужчины и уже намечается лысина. Он был до того мал, что я, имея метр шестьдесят пять сантиметров, смотрела на него сверху вниз.

– Вы к кому? – пискнул гномик фистулой.

– Антуанетту ждешь? Я вместо нее, поговорить надо.

Клиент захихикал.

– Старовата ты в сороковник по мужикам работать.

А вот это уже слишком! Вешу я пятьдесят килограмм, одеваюсь по молодежной моде, натуральная блондинка, стрижка короткая. Никто мне не давал моих лет. А этот сразу определил. Обозлившись, я вдвинула карлика в просторный холл, захлопнула дверь и, придав голосу металлические нотки, проговорила:

– Полковник милиции Васильева, где разговаривать будем?

Малыш недоверчиво спросил:

– Полковник?

Да, пожалуй, со званием перебор, хватило бы капитана, но делать нечего, и я обрушила на голову гномика меч информации:

– Перед смертью Котова сообщила, что вы снабжали ее наркотиками.

– Я?! – затрясся мужичонка. – Вы чего! Какие наркотики, какая Котова?

– Здесь говорить станешь или в комнату пойдем? – перла я танком.

Конечно, помню, дело было 13 ноября, в Зайкин день рождения. Кеша, как всегда, намертво забыл о празднике. Бедная Ольга поджидала его весь день, наконец в десять вечера супруг заявился домой без букета и подарка. На робкий вопрос жены, где он пропадал, ласковый муженек завопил и сообщил, что а) терпеть не может, когда его допрашивают; б) у жены Пьера, Лауры, день рождения, и он был обязан ее поздравить. Всегда тихая, спокойная, даже кроткая, Ольга рассвирепела. Мало того, что про ее именины муж забыл напрочь, так еще ходил к Лауре, которую Зайка тихо ненавидела за мерзкую манеру прижиматься к Аркадию и целовать в губы при встречах. Скандал понесся на всех парах. Сын кричал, что не даст привязать себя к юбке, Ольга топала ногами и упрекала его в неверности. Добрались до внешности. Вспыльчивый Аркадий не удержался и сообщил жене, что ей следует слегка похудеть и не лопать пирожные на ночь, потому что она уже не выглядит в черных брючках так же эффектно, как Лаура. Это было уже слишком. Зайка закусила губу и внезапно умолкла. Муж, уверенный в своей правоте, отправился спать.

Утром мы обнаружили, что Оля исчезла. Я узнала о ссоре только за завтраком и, схватившись за голову, выдала сыну все, что о нем думаю. Пристыженный и присмиревший Аркадий кинулся в «Галери Лафайетт» за подарками. Когда он с шубой и золотым браслетом примчался домой, жены все еще не было. Вот тут все испугались по-настоящему и обратились в полицию. Через час беглянка нашлась, она сняла номер в гостинице и решила разводиться с супругом. Кое-как они помирились, но после этого целых полгода Кешка таскал каждый день букеты и коробки пирожных, уверяя жену, что обожает полненьких дам. Ну да и ладно, милые бранятся, только тешатся, но при чем тут несчастье?

Невестка вздохнула и стала рассказывать.

В тот далекий день она вылетела из дома злая на весь свет и с горя выпила в первом попавшемся баре несколько рюмок ликера, потом добавила коньяк, следом еще что-то и порядком опьянела. Побрела по улицам, наткнулась на какую-то дискотеку, проплясала там до полуночи, познакомилась с мужиком и отправилась с ним в гостиницу, абсолютно не соображая, что делает.

Утро было ужасным. Мало того, что мужик попытался дать невестке денег, он еще оказался японцем, командированным из Токио. Зайка не знает английского, японец не владел французским, объяснялись они с утра на пальцах. Но Ольга была абсолютно уверена, что вечером мило болтала с кавалером. Короче, она в первый и последний раз изменила мужу.

– Ну и что? – удивилась я. – С чего тебе пришло в голову сейчас каяться? Было давно, случилось по глупости, с кем не бывает.

– Кеша меня не простит, – заревела дурында, – бросит сразу.

– Зачем ему рассказывать? И сама забудь, подумаешь, ерунда, постель не повод для знакомства.

Зайка, продолжая всхлипывать, вытащила из кармана кассету и включила магнитофон. Из динамика послышался ее слегка измененный голос:

– Меня зовут Ольга Евгеньевна Васильева, девичья фамилия Воронцова. Родилась 13 ноября, имею на теле особые приметы в виде шрама от аппендицита и ожога на левой ягодице.

Дальше она каким-то странным, бесстрастным голосом принялась рассказывать историю своей супружеской измены.

Вот уж всем глупостям глупость! Мало того, что решила по непонятной причине ворошить быльем поросшую историю, так еще записала на кассету!

– Это пришло сегодня по почте, – тихо сказала Ольга, – хорошо еще, что Кешки не было дома. Внутри лежала записка.

И она подала листок с напечатанными словами «Слушай одна».

Примерно через час раздался звонок, и какой-то непонятный – то ли мужской, то ли женский – голос поинтересовался:

– Послушала?

– Да, – ответила Зайка.

– Пять тысяч баксов, и об этом никто и никогда не узнает. Иначе вторую кассету с признанием получит супружник. То-то обрадуется, бедолага, – издевался голос. – Позвоним завтра в одиннадцать утра, сообщим, где денежки оставить.

Трубка противно запищала. С Зайкой приключилась настоящая истерика, и вот теперь она прибежала за советом. Я потребовала, чтобы невестка вспомнила, кому и когда рассказывала про свое приключение. Ольга отрицательно покачала головой.

– Никому и никогда.

– Может, японец?

Зайка печально улыбнулась.

– Может, и проболтался, да только у себя в Японии, к тому же он даже не знал, как меня зовут, наверное, принял за эксцентричную француженку. Хвастается в Токио победой над парижанкой!

Но кто-то все же записал на кассету неприятное признание? Может, компьютерные штучки? Вроде слышала, что можно заставить машину говорить любым голосом. Или это информация из фильмов о Джеймсе Бонде?

– Что делать? – сокрушалась Ольга.

– Не реветь! – обозлилась я. – Слушай сюда. Мы заплатим шантажисту деньги, и всё.

– Так он и угомонится! – резонно заметила невестка. – Откусит кусок, потом еще захочет. Нет, лучше пойду признаюсь, будь что будет.

– Даже не думай, – запретила я, – в каждом мужчине живет первобытный дикарь-собственник. Делиться своим он не станет ни с кем. Нужно выбираться из ситуации по-другому: найдем шантажиста и прижмем негодяю хвост.

– Как? – изумилась заплаканная Ольга.

– Просто, ты понесешь деньги, а я прослежу за тем, кто придет. А сейчас не реви, утри нос и делай вид, что все в порядке.

На следующий день, ровно в 11 утра раздался звонок. Мы одновременно схватили параллельные трубки. Теперь казалось, говорил ребенок.

– Сегодня в 23.00 подъезжай к Сиреневому бульвару, между домом ь34 и овощным магазином стоит телефонная будка. Повесь на крючок дамскую сумочку с деньгами и убирайся прочь. Позовешь ментов – пожалеешь. Будут доллары – спи потом всю жизнь спокойно.

– А вдруг обманешь? – поинтересовалась Зайка.

Абонент отключился без ответа. Мы уставились друг на друга. Потом решили действовать. Я отправилась в банк за деньгами. Получив необходимую сумму, посмотрела на часы и подумала, что вполне успеваю съездить к наркологу Светлане Александровне. Жаль, конечно, что у Зайки неприятности, но надо же узнать, кто убил бедную Лариску!

Наркологическая больница всем своим видом напоминала тюрьму. Решетки на окнах, окрашенные в темно-зеленую краску стены и нелюбезные медсестры. Светлана Александровна, замученная докторица климактерического возраста, устало пила в ординаторской дешевый индийский кофе.

– Капитан Васильева, – представилась я.

Я уже сидела за соседним припаркованным «Вольво» и с замиранием сердца ждала. Шофер дергал проводки, безуспешно пытаясь завести машину. Наконец этот тупоголовый догадался подойти сзади и заглянуть в выхлопную трубу. Настал мой час! Быстрее молнии я вскочила в оставленную открытой дверцу и скатилась на пол, под заднее сиденье. Такой простой и такой эффектный трюк – картофелина, засунутая в выхлопную трубу. В детстве мы частенько проделывали подобные штуки, вот и сейчас пригодилось! Я засунула картофелину, пока парнишка шарил в будке, и теперь, затаив дыхание, слушала, как он, поминутно матерясь, выковыривает ее. Наконец операция завершилась, водитель сел за руль, несчастная «копейка», чихнув пару раз для порядка, двинулась с места. Я лежала ни жива ни мертва, боясь даже дышать. Но через минуту парень включил музыку, и в салоне загремели жуткие звуки тяжелого рока. Я вздохнула и даже слегка пошевелилась.

Ехали довольно долго, «Жигули» то и дело подскакивали на кочках и рытвинах. Нет, у «Пежо» амортизаторы лучше, и в салоне не воняет бензином. К тому же шантажист вылил на себя, кажется, целый флакон одеколона, и в носу у меня защипало и засвербило. В тот момент, когда я почувствовала, что голова буквально раскалывается от сочетания этих, с позволения сказать, «ароматов», автомобильчик резко остановился, и послышался звук захлопнувшейся дверцы.

Через секунду я выглянула в окно: мелькнула спина шантажиста, исчезающая в подъезде высокого блочного дома стандартной постройки. Я попыталась вылезти наружу. Не тут-то было. Затекшие руки и ноги не повиновались, спина совершенно онемела, шея не поворачивалась. Кряхтя и постанывая, я все же перелезла на переднее сиденье и прямо-таки выпала на улицу. Вокруг высились совершенно одинаковые дома, как только жильцы находят среди них свой? На углу болталась вывеска «Весенняя улица, 21/2». Осталось совсем чуть-чуть. Узнать, в какой из квартир живет шантажист. Ничего, скоро выйдут на прогулку припозднившиеся собачники, и я выясню, кому принадлежат эти «Жигули». Записав на всякий случай номер «копейки», я вошла в подъезд. И здесь неожиданная радость – увидела за столом лифтершу. Толстая старуха в стеганом китайском пальто мирно дремала над газетой. Пришлось ее разбудить. Бабка разлепила глаза, секунду глядела на меня, потом отчаянно замахала руками и запричитала:

– Не убивай, миленький.

Странно! Что ее так напугало? Может, увидела страшный сон? И я как можно ласковей прощебетала:

– Будьте любезны, скажите…

Но бабулька тупо повторяла:

– Не убивай, миленький, внуки маленькие, дочка без мужа!

Ну надо же, сумасшедшая какая-то! Я устало провела рукой по вспотевшему лбу и ощутила пальцами эластичную ткань. Господи, забыла стянуть с головы черные колготки, неудивительно, что несчастная бабка приняла меня за киллера. Быстро сдернув маску с лица, я, хихикая, пояснила:

– Глупо, конечно, но это я берегу свою нежную кожу от мороза. Не бойтесь, бабулечка!

Старуха, держась за сердце, стала хватать ртом воздух, потом, придя в себя, укоризненно покачала головой:

– Тьфу на тебя! Напугала до усрачки. Третьего дня вот такие же, черномордые, в соседнем доме жильца убили. Ну, думаю, теперь ко мне явились!

Подождав, пока она успокоится, я спросила:

– Сейчас в подъезд вошел мужчина, как его зовут?

– А тебе зачем? – проявила бдительность лифтерша.

– Он парковал машину и мою стукнул, да убежал.

Бабка покачала головой:

– Никто сейчас не входил, ты первая. И чего по ночам шляешься, спать давно пора.

Я вытащила сторублевую бумажку и положила на стол. Старушка покосилась на купюру.

– Бабушка, поглядите на машину, может, вспомните, чья?

Лифтерша вылезла из-за стола и, шаркая огромными, явно не по размеру «дутыми» сапогами, выглянула во двор.

– Вон та, что ли, грязная?

– Она самая.

– Райкина.

– Чья?

– Рая на ней катается из 272-й квартиры, а мужики у нее каждый день новые. Уж извини, с которым теперь живет, не знаю. Артистка, танцует где-то, ночью на работу ходит. Все приличные люди домой, а она из дому.

– Фамилия как?

– Райкина? То ли Зверева, то ли Тигрова, как-то по-звериному.

Я вздохнула. Больше из бабки ничего не вытянешь, хотя нет:

– Метро какое рядом? И где домоуправление?

– Метро у нас еще не построили… «Митино» будет. А домоуправление за лифтом, приходи завтра к десяти, как раз Марию Геннадиевну застанешь.

Ровно в десять утра я открыла дверь домоуправления. Из-за письменного стола сурово глянула домоуправша. Представляю, как ее боятся бабки-лифтерши. Сто килограмм живого веса обтягивал темно-синий трикотажный костюм. Волосы, взбитые до невозможности, напоминали сахарную вату, глаза из-за накрашенных ресниц глядели как из-за решетки, кровавый румянец, толстый слой пудры, ярко-синие тени. Пухлые пальцы со слегка облупившимся на ногтях лаком украшали золотые кольца с большими рубинами. Каменное выражение лица довершало картину.

Я молча прошла в комнату, села на стул, достала сигарету и задымила.

– Здесь не курят, – моментально отреагировал монстр.

– Извините! Но я так волнуюсь, так нужен ваш добрый совет!

Мария Геннадиевна повела накрашенной бровью. Я продолжала плакаться:

– Понимаете, наша семья оказалась в ужасном положении. Всю жизнь посвятили любимому сыну. Муж – генерал, и мальчик воспитан идеально: послушный, аккуратный, закончил институт. Купили ему квартиру, машину, невесту подобрали. Чудесная девочка, дочь наших друзей. Оставалось только свадьбу сыграть. Так надо же, познакомился где-то с девкой, Раисой. И всё! Родителей побоку, невесту – вон, эта баба его словно околдовала. Ничего о ней не знаем, кроме того, что живет у вас в 272-й квартире. Помогите, пожалуйста, скажите, сколько ей лет, где работает, есть ли родители? Умоляю! Вы сама мать и должны понять меня. – С этими словами я положила перед Марией Геннадиевной пятьсот рублей. Домоуправша тяжело вздохнула:

– Очень хорошо вас понимаю. У самой парень лимитчицу приволок. Ни кола ни двора, трусы рваные, родители алкоголики! Рая из 272-й тот еще фрукт. Фамилия ее – Лисицына, лет – двадцать пять. Квартиру купила недавно, года не прошло.

Домоуправша покраснела и стала похожа на гигантскую свеклу. Сплетни лились из нее рекой.