– Каюсь, грешен. Люблю всевозможные украшения. Уж сколько меня на партсобраниях ругали за кольцо! А я отбрыкивался, мол, покойная бабушка подарила.

– Это правда? Про бабушку.

– Нет, конечно. Пациентка преподнесла за удачно сделанную операцию.

– Удалили большое родимое пятно с шеи?

Петр Львович восхитился:

– Дорогая, вы, очевидно, прорицательница. Как догадались? Именно родимое пятно и именно с шеи. Кстати, вам нужна моя консультация? Беру по сто долларов.

Я достала столь любимый всеми портрет Франклина и спросила:

– Как звали пациентку?

Доктор наморщился.

– Фрида.

– Детали помните?

Петр Львович усмехнулся:

– Отчетливо вспоминается дрожь в коленях. Эта история здорово отразилась на моей судьбе. В 48-м меня, двадцатипятилетнего, оставили работать на кафедре. Косметическими операциями ради красоты тогда не занимались. Всякие подтяжки, удаление морщин – считалось, что советскому человеку такое ни к чему. Пытались помогать людям после аварий, пробовали вернуть божеский вид обгоревшим, старались исправить огрехи фронтовых хирургов. Те о красоте не очень-то заботились и часто оставляли на лице и теле ужасающие швы. А вот изменить форму носа или прижать ушные раковины, чтобы не торчали, считалось делом ненужным.

Однажды Петра Львовича позвали на день рождения. Жарким летним вечером гости пришли в легкой одежде. И только одна, прехорошенькая блондиночка, кутала красивую шейку в платок.

– Горло болит? – стал заигрывать с ней Петр Львович.

– Ерунда, – отмахнулась блондинка.

– Хотите, посмотрю, что с вашими миндалинами, я врач, – продолжал кадриться мужчина.

– Не надо, все в порядке, – не шла на контакт блондинка.

Но Петр Львович изрядно выпил, и ему было море по колено.

– Раз все в порядке, – не унимался он, – зачем прятать такую красивую шейку?

И не успела женщина возразить, как ловкие пальцы молодого хирурга сдернули шарфик. Блондинка покраснела, Петр Львович тоже. На точеной шейке, словно присосавшаяся крыса, сидело большое, уродливое пятно, покрытое черными волосками.

– Доволен? – зло спросила женщина. – Теперь отвали.

И она чуть дрожащими руками стала прилаживать платочек на место. Доктор почувствовал, что допустил бестактность. С дивана поднялся приятного вида мужчина, оказавшийся мужем блондинки. Пара пошепталась и ушла домой.

Петру Львовичу стало совсем неудобно. Он выпил лишнего и поступил, как нахал, хотя на самом деле был добрым и скромным. Несколько дней хирург не мог успокоиться, представляя себе, как стесняется бедная женщина своего уродства. И, поразмыслив, решил, что сможет помочь ей. Тогда он позвонил друзьям, узнал адрес блондинки и поехал к ней домой.

Доктора встретили нелюбезно. Молодая женщина не захотела с ним общаться, и разговаривать пришлось с мужем. Петр Львович убедил того согласиться на операцию. Через три недели Фрида выписалась из больницы с небольшим шрамом. Пятно исчезло. А Петр Львович понял, что хочет не просто оперировать, а возвращать людям красоту, меняя лицо – менять судьбу. Благодарная пациентка расплатилась николаевскими золотыми червонцами и подарила кольцо. Как только доктор надел его на мизинец, началась полоса удач. Он быстро защитил кандидатскую диссертацию, появились «левые» больные, не по дням, а по часам росло благосостояние. Петр Львович считал кольцо талисманом и никогда с ним не расставался. За несколько десятилетий врачебной практики через его руки прошли тысячи людей. Запомнить всех он, естественно, не мог, но Фриду не забывал. Мало того, что это была его первая самостоятельная работа, так еще и кольцо-талисман.

Я вытащила из сумки снимок и показала врачу.

– Узнаете?

– Конечно, вот, – и он ткнул пальцем в улыбающуюся Фриду. Круг замкнулся, замок щелкнул. Так вот чем собиралась Люлю заткнуть свекровь. Теперь все ясно. Дело за малым: поехать к Войцеховским и узнать, разговаривала ли Лариска со свекровью об Ольге Никишиной.

Чтобы ездить к собаководам при жизни Ларисы, повода не требовалось. Я могла прикатить в любое время и остаться ночевать. Сейчас – другое дело. И тут на помощь мне неожиданно пришел Женька. Он позвонил примерно через неделю после приобретения Лиззи и спросил:

– Дашка, не знаешь, собачку Карлотту уже пристроили?

– По-моему, нет. А что, есть желающие?

Женька помялся, потом говорит:

– Хотим и ее взять. Лиззи скучает, вдвоем веселей. Йоркширы такие маленькие, хлопот никаких. И потом, не поверишь, но мы с Лилькой перестали ругаться.

Вот это да! Лиля – женщина взрывная. Голос у нее резкий, громкий. Чуть что не так – орет, словно ненормальная. Женька не остается в долгу и тоже вопит. За выходной они ухитряются раз десять поругаться насмерть, а потом от души помириться. Женя как-то признался, что развестись с женой ему никогда не хотелось, а вот убить ее – не раз возникало желание. Стоит побывать у них, и мигрень гарантирована. Оба визжат, выясняя, кто не убрал со стола хлеб. Причем в принципиальных вопросах они заодно и в моменты опасности тоже. Ругаются из-за мелочей. Но ведь жизнь-то из них и состоит. Когда Лиля попала в больницу и пролежала три месяца на койке в отделении со страшным названием «онкология», Женька тер яблоки, давил соки, делал паровые котлетки. И они не то что не ругались, даже не спорили. Стоило хозяйке вернуться домой, уже вечером чуть не подрались из-за разбитой чашки.

– Совсем не ругаетесь? – удивилась я. – Лиля заболела?

Женька тихонько захихикал. Оказывается, в первый день пребывания Лиззи в их доме они сцепились из-за ботинок. Жена орала, что грязную обувь следует снимать за порогом, муж не желал и тоже вопил. В самый разгар супружеской «беседы» скандалисты услышали странные, икающие звуки и увидели, как собачка, трясясь всем телом, падает на бок. Супруги испугались и кинулись к Лиззи. Однако через пару минут терьерица пришла в себя, и Лилька начала следующий раунд. Не успела женщина открыть рот, как Лиззи снова забилась в конвульсиях и свалилась на пол. После пятой неудавшейся попытки всласть поскандалить Женька понял, что йоркшириха падает в обморок всякий раз, как они с женой повышают голос.

В комендатуре судьба свела ее с красавцем Андреем Пивоваровым. Любовь – штука жестокая, Регина в пылу страсти не видела ничего. Ее не смущало, что любовник – откровенный садист, получающий удовольствие при виде страданий людей. Она с радостью принимала подарки – шубу, костюмы, платья, золотые украшения. Даже побои, нередко достававшиеся Ирочке, радовали простодушную Регину. Раз бьет, значит, считает своей. В тяжелые годы оккупации она жила великолепно. Прекрасно одевалась, сытно ела, а когда Ирочка серьезно заболела, Андрей привел врача-немца с невиданными лекарствами.

Счастье кончилось, когда немцы бежали из Минска. Пивоваров исчез, соседи плевали ей вслед, обзывали «полицайской подстилкой» и «немецкой овчаркой». Маленькую Ирочку дети били во дворе, продукты исчезли со стола, шубу пришлось поменять на сахар.

Однажды ночью, когда Регина плакала на кухне, в дверь постучали. В квартиру вошел с трудом узнаваемый Пивоваров. Он перекрасил волосы, отпустил бородку и усы. Андрей велел любовнице собираться. Вещей приказал не брать, только документы и деньги. Ирочку предлагал оставить у бабки. Но здесь Регина, на свою беду, проявила ей несвойственную твердость, и они ушли втроем.

На военных дорогах творилась неразбериха. Фронт стремительно откатывался к границам Германии. Стало понятно, что близка победа советских войск. Из плена возвращались сотни и сотни людей. Вместе с ними продвигались к Центральной России и Андрей с Региной.

Как-то раз они заночевали в сарае вместе с молодой женщиной. Оля взахлеб рассказывала о том, как мечтает наконец вернуться домой в Москву. Правда, все родственники погибли, но есть паспорт с московской пропиской в комнате на Беговой аллее.

Послушав примерно с час ее восторженную речь, Андрей сказал Регине, что пора уходить. «Опоздаем на поезд», – торопил он ее. Когда ничего не понимающая Регина собралась и они отошли от деревни, Пивоваров вспомнил, что забыл в сарае шапку.

В город попали к вечеру. И здесь бывший полицай неожиданно предложил оформить отношения. Расписывали тогда без всякой канители. Молодые нашли загс. Андрей выложил паспорта, серьезная тетка шлепнула туда печати и сказала: «Ну, Ольга и Павел, желаю счастья». Регина разинула рот, но молодой супруг пнул ее под столом ногой, и женщина промолчала. Так она стала Ольгой Никишиной и узнала, что ее муж – Павел Буйнов.

Фамилию Павел запретил ей менять, ведь тогда отберут драгоценный паспорт с московской пропиской и дадут другой. А Буйнов справедливо полагал, что лучше всего затеряться в таком большом городе, как Москва. Въезд в столицу был ограничен, но бывших москвичей, предъявлявших паспорт с пропиской, пускали беспрепятственно. Ольга Никишина была москвичкой, а Павел – ее законным мужем. Путь в город на семи холмах открылся.

По приезде их ждала еще одна удача. Дом на Беговой аллее, о котором с такой тоской рассказывала настоящая Никишина, уничтожила фашистская авиация. Поглядев на руины, Буйнов отправился в райисполком, и Ольге, как коренной москвичке, лишившейся жилья, дали две комнаты в коммуналке. Супружеская чета въехала в квартиру. И первым делом муж оборудовал хитрый тайник в полу. Туда были спрятаны золотые царские десятки, слиток, кольца и чудовищный гарнитур ювелира. Потекла тихая жизнь.

Пивоваров умел водить машину и пошел работать таксистом. Регина стала преподавать в младших классах. После войны остро не хватало учителей, и директор школы поверил молодой женщине, когда та рассказала, что диплом об образовании сгорел при бомбежке. Поверить поверил, но велел ехать в институт и взять в архиве копию. И здесь Регине снова повезло. В педвузе в канцелярии судорожно кашляющая женщина сообщила, что практически все документы уничтожены, и отшлепала на машинке справку. Директор был удовлетворен, он убедился, что Ольга хорошо обращается с детьми, ладит с родителями и исправно проверяет тетради.

Пивоваров отлично зарабатывал, Регина часто получала подарки от родителей. В комнатах появилась кое-какая мебель, мечтали о холодильнике. Впрочем, продав даже малую толику украденных у ювелира ценностей, можно было приобрести и холодильник, и красивую одежду, и новую шубку для Ирочки. Но Андрей запретил трогать «золотой запас». Пусть лежит до будущих времен.

Вроде все шло отлично: на работе ценят, дома любят. Но тут Андрей начал болеть. Непонятная хвороба просто точила его. Он стал злым, принялся почем зря колотить Регину и Ирочку. Возражать мужу женщина боялась. При малейшем сопротивлении тот просто зверел.

Трагедия разыгралась в Новый год. С утра у Андрея заболел желудок. Пивоваров налетел на жену с криком: «Отравить хочешь?» Регина, как могла, пыталась утихомирить скандалиста, но супруг разошелся и хорошенько отколотил жену. Досталось бедняге, как никогда. Тихая соседка только присвистнула, увидев заплывшее лицо. Прикладывая к Регининому глазу тертую картошку, соседка, Вера Андреевна, твердо приказала Пивоварову оставить жену в покое, пообещав в противном случае отправиться в милицию. Андрей присмирел и до ухода Веры Андреевны на работу вел себя нормально, даже извинился перед рыдающей супругой. Дал ей денег и велел купить подарок для дочери.

Регина ушла. Отсутствовала она около часа. Стояла в очереди у ларька фабрики «Красный Октябрь». Там без всяких карточек продавали необыкновенную по тем временам вещь: шоколадного зайца. Домой женщина пришла около одиннадцати. В квартире стояла тишина. Андрей обнаружился на кровати с газетой в руках. Регину поразил довольный, расслабленный взгляд мужа. Таким она видела его только в Минске, когда сожитель возвращался под утро домой после карательной операции. В Москве супруг ни разу не был таким спокойно-умиротворенным, полностью удовлетворенным, почти счастливым.

Удивленная столь разительной переменой в человеке, который несколько часов назад заходился от злобы, Регина робко спросила про Ирочку. «Она в кухне, – улыбнулся муж, – отдыхает». Удивившись еще больше, женщина пошла на кухню.

Потом она не могла вспомнить – сразу упала в обморок или все-таки успела добежать до мертвой девочки. Сколько Регина провалялась на полу – неизвестно. Через какое-то время пришла в себя и доползла до ребенка. Ирочке уже ничем нельзя было помочь. В почти помутившихся мозгах несчастной матери зажегся свет понимания. Вот почему муж такой счастливый. Истинный садист, патологическая личность, он получал необыкновенное удовольствие, мучая и убивая людей. Скорей всего, Андрей уже в Минске стал умалишенным. Но там, в Белоруссии, он имел возможность удовлетворять свои желания. В Москве же впадал в злобу, бил жену, но облегчения не получал. Для душевного комфорта требовался вид крови, крики жертвы, ужас умирающего. Все это он испытал, убивая ребенка, и теперь счастливый лежал на кровати.

Вдруг из гостиной послышался звук, кто-то включил телевизор. Я пошла в комнату. Никого. Внезапно телик переключился на другой канал. Удивившись донельзя, я двинулась к нему и увидела, что в кресле сидят кошки. Выпрямив спины, они внимательно глядели на экран. Я остолбенела. Вот это да! Кошки сами включают телик, никогда про такое не слышала! Каким образом, интересно? Наверно, неудобно орудовать когтистой лапой, кнопочки на аппарате вон какие маленькие! Внезапно Семирамида пошевелилась, и ОРТ сменилось на НТВ. Я так и подскочила, ну и ну! Семирамида принялась самозабвенно чесать ухо, и каналы замелькали как бешеные. Подойдя к креслу вплотную, я поняла, в чем дело: животные сидели на пульте. Слава богу, а то я уже решила обратиться за советом к психиатру.

Выпив сладкого чая с булочкой, я придумала, как реабилитироваться в глазах Мани. Сейчас половина девятого. Куплю во французской булочной ее любимые пирожные с кремом и поеду в колледж. Представление должно закончиться не раньше десяти. Зал большой, сяду в самом углу и скажу потом, что опоздала всего на десять минут. Надо только одеться поприличней. В прошлый раз родительницы в мехах и брильянтах смотрели на меня, одетую в куртку, словно на вошь. Поколебавшись, вытащила из чехла серебристую норковую шубку, кожаную шляпку с полями и сапоги на высоком каблуке.

В булочной изумительно пахло. Пирожные здесь всегда еще теплые и кофе восхитительный. Ничего не случится, если посижу минут десять. Почти все столики оказались заняты, и мне достался самый неудобный – за колоннами, возле кухни. Нежный заварной крем наполнил рот, и глаза невольно зажмурились от восторга. Но уши остались открытыми, и в них влез удивительно знакомый голос.

– Не нервничай. Скоро все изменится.

Чуть-чуть повернув голову вправо, я увидела в пространстве между колоннами другой столик, а за ним… Полину и какого-то мужчину.

– Легко тебе говорить, Марина, – отозвался кавалер.

Я опустила поля шляпки пониже и пригляделась повнимательней. Надо же, Марина, а как похожа на Полину.

– Недолго осталось, уже почти везде посмотрела, – сказала женщина, – не попала только к Фриде в комнату и в спальню к Степану. Ну, со старухой все просто. Завтра скажу, что на Южном рынке распродажа мулине, она туда и укатит.

От неожиданности я чуть не выпала из-за столика. Значит, все-таки Полина.

– Слышь, Рина, – сказал кавалер, – навряд ли это у старухи, скорей всего Степка припрятал. Будь внимательна. Дом большой, полно потайных мест. В гостиной везде посмотрела? И куда они ее дели, сволочи?

– Не нервничай, – улыбнулась Полина.

– Как справляешься с собаками? – поинтересовался мужик. – Ты там поосторожней, а то живо сообразят, что к чему.

– Пока Господь миловал, ничего серьезного. Вчера, правда, соседка приволокла лысого кота, но Степан сам его осмотрел. Вот идиот. Держит лысика в руках и сообщает бабке: «У него экзема». А потом ко мне: «Твое мнение?» Я так нахмурилась и говорю: «Кажется, экзема». Ну и пронесло.

Кавалер рассмеялся:

– Умница! Только ищи хорошенько, все прочеши.

– Ладно, ладно, – отмахнулась дама, – нечего меня учить, лучше пирожных еще купи, тех, с вишнями.

Мужчина послушно встал и двинулся к кассе. Я низко склонилась над сумочкой, делая вид, что ищу помаду, потом бросила быстрый взгляд на его лицо. Не может быть! Наверное, обозналась! Но зрение у меня стопроцентное, как у горного орла, просто не могла поверить собственным глазам. Пирожные для Полины покупал сейчас Кирилл, муж Дианы. Возвращаясь к своему столику, он прошел мимо меня, и я еще раз убедилась в этом. Хорошо, что вырядилась в шубку и шляпу, ни за что ему меня не узнать. Привык видеть в куртке и джинсах.

Сладкая парочка пошепталась еще немного и двинулась к выходу. Прикрываясь коробкой, я поковыляла за ними. Проклятые каблуки то и дело подворачивались, полы шубки путались между ногами.

Заговорщики сели в Полинину машину и покатили в сторону Садового кольца. Швырнув коробку с пирожными на заднее сиденье, поехала следом за ними. «Жигули» затормозили в Большом Козловском переулке у дома 7, где внизу располагался продовольственный магазин. В столь поздний час почти все окна в этом небольшом доме были темные. Кирилл с дамой нырнули в подъезд, и через пару минут в окнах квартиры на втором этаже вспыхнул свет.

Я поглядела на часы, вскочила в «Пежо» и понеслась в колледж. На стоянке яблоку негде было упасть. Пришлось втискиваться задом между «БМВ» и «Вольво». Ненавижу парковаться задним ходом и, честно говоря, не умею. В спешке глазомер изменил, «Пежо» взбрыкнул. Выбравшись из машины, обнаружила, что разбила фару соседнему «Вольво». Мучимая раскаянием, написала записку: «Уважаемый хозяин «Вольво»! Случайно повредила ваш автомобиль. Прошу извинения, убыток возмещу». Так, теперь номер телефона, подпись, и бегом в зал. Успела как раз вовремя. Гремели аплодисменты, артисты раскланивались. Я подошла к сцене. Увидев меня, Маруська расплылась в улыбке и спрыгнула со сцены:

– Мамочка, пришла все-таки!

– Конечно, детка. Разве могла я забыть о премьере. Очень понравилось, ты была просто неподражаема!

– А почему не заглянула ко мне за кулисы в антракте?

– Солнышко, ездила в кондитерскую за твоими любимыми пирожными, чтобы отпраздновать успех.

– Купила корзиночки с белым кремом?

Я кивнула. Маня издала воинственный клич и кинулась переодеваться. Поболтав с учителями и услышав, что лучше моего ребенка никого нет, я пошла в гардероб.

Первые два класса Маня училась в обычной средней школе. Учительница Раиса Ивановна, невзрачная особа лет шестидесяти, постоянно носившая какие-то бесформенные вязаные кофты, считала дочь слишком непоседливой, болтливой и неаккуратной. Вечно ворчала, что пишет Маня медленно и не всегда быстро соображает. Каждый раз при виде меня лицо «Песталоцци» искажала гримаса. Видя, что другие матери постоянно таскают презенты, я купила Раисе Ивановне небольшой флакон «Красной Москвы». Преподавательница недовольно поджала губы, сунула небрежно коробочку в стол и поставила Маруське одни тройки. Бедный ребенок плакал по утрам и боялся идти в школу. Уж не знаю, чем бы все закончилось, но тут мы уехали во Францию, и два года Машка проучилась в Париже. Вернувшись в Москву, я сразу устроила ее в дорогой колледж. Самым чудесным образом недостатки девочки превратились в достоинства. Непоседливая, говорливая, медленно пишущая? Нет. Живая, с хорошей речью, основательно осваивающая материал, старательная. Никаких презентов в колледже не брали, только ежемесячную плату в твердой валюте. Хвалили безостановочно, ставили одни пятерки. Теперь Маруська рыдает, если не может пойти на занятия, а учителей называет «пусиками».

– Ладно, ладно. Боюсь только, как бы Ваня Раздоров не съел таблетки для похудения.

Толстуха заинтересованно обратила свой взор на мою личность.

– Что за таблетки?

– В передачу «Здоровье» принесли для рекламы несколько пузырьков супернового средства для похудения. Я вот весила три недели тому назад семьдесят пять килограммов, а сейчас пятьдесят. И при этом ела сладкое, жирное, острое.

Катюша разинула рот:

– И где же это лекарство?

– В том-то и дело. Пили кофе с мужиком в буфете, он пузырек взял посмотреть, кто-то отвлек, и все. Унес, боюсь, пить начнет, исхудает до смерти.

Толстуха взяла мышку:

– Говоришь, Раздоров Иван? Перед Новым годом выписывали премии, сейчас посмотрю.

На экране заметались фамилии.

– Вот, – удовлетворенно пробормотала бухгалтерша. – Иван Николаевич, ассистент режиссера. Слышь, когда найдешь, принеси попробовать.

Я кивнула и пошла искать редакцию «Твои друзья».

– Погоди, – услышала за спиной и обернулась. Толстая Катя заискивающе улыбалась из-за компьютера. – Хочешь, гонорарные выдам сегодня?

«Твои друзья» расположились на двенадцатом этаже. Возле лифтов клубилась толпа. Наконец я влезла в кабинку. В углу примостилась прехорошенькая девушка, держа в руках гору коробок с пленками. Круглые и страшно неудобные, они все время норовили выскользнуть. На верхней катался карандаш. Бедняжка старалась удержать всю конструкцию при помощи подбородка, но тут лифт дернулся, и пирамида с железным клацаньем рухнула на пол, под ноги ехавшим. Никто даже не пошевелился. Люди входили и выходили на разных этажах, девушка пыталась собрать коробки. Я принялась ей помогать, и на двенадцатом мы вышли вместе.

– Спасибо, – отдуваясь, проговорила попутчица, – хоть вы не из телевизионщиков оказались.

– Почему ты так решила?

– Помогали потому что.

– А что, тут никто никому не помогает? – удивилась я.

– Здесь болото с крокодилами, чуть зазеваешься, ногу откусят, – пояснила девушка, пристраивая коробки на полу возле одной из дверей. – Хотите сигаретку?

Я не отказалась, и через секунду ароматный дым поплыл по небольшой комнате.

– Подскажите, – попросила я, – где «Твои друзья»?

– Соседняя дверь, – сообщила девчонка, – хотите в съемках поучаствовать? Тогда поспешите в студию, они сейчас начнут.

Студия представляла собой не очень большую комнату, в которой стояла зверская жара от ярко горевших ламп. Немногочисленные зрители сидели в зеленых креслах перед пустым пространством. Вскоре появился парень в грязных джинсах.

– Всем привет. Я ассистент режиссера Ваня Раздоров. Во время съемки внимательно слушайте и смотрите на мои руки. Поднимаю левую – все улыбаются, правую – начинаете хлопать. Выплюньте жвачки, убедительная просьба в процессе записи не курить, не жевать, не зевать. Также не следует сморкаться, ковырять в носу, крутить волосы, чихать и кашлять. Сделайте радостные лица, всем весело. А сейчас за работу. Раньше начнем – раньше закончим. Сначала несколько минут хлопаем, запишем аплодисменты, затем хохочем. Поехали!

Публика исправно захлопала, потом заржала. В конце концов на середину комнаты выскочил фальшиво оживленный ведущий и заорал: «Добрый вечер. Вас приветствует передача «Твои друзья».

– Стоп, – завопил режиссер, мужик лет пятидесяти, тоже в грязных джинсах, – стоп, какой идиот велел ему надеть фиолетовую жилетку?

– Сам надел, – возмутился ведущий, – фиолетовый освежает.

– Скажите, какой самостоятельный, – фыркнул режиссер и громовым голосом приказал: – Принесите розовую.

– Ни за что! В розовом выгляжу педиком!

– На самом деле ты кто?

Они попрепирались еще немного. И запись понеслась снова. Останавливались почти все время, ругались. Изредка участники забывали текст. Через три часа двадцатиминутное шоу было готово. Я вывалилась вместе со всеми в коридор, чувствуя, как прохладный ветерок гуляет по вспотевшей спине. Ну и ну, а как красиво все на экране выглядит. Из студии выскочил Раздоров, я побежала за ним. Ваня влетел в одну из комнат, шлепнул на стол пару папок и устало сказал:

– Кретины!

В этот момент из другой комнаты заорали:

– Ванька!

Раздоров пошел в соседнее помещение, и через открытую дверь я услышала такой разговор:

– Сейчас же привези заказанное!

– Но, Геннадий Сергеевич, – заныл ассистент, – вы же знаете, тачка сломалась. Пошлите Жирного.

– Он уехал за книгами. Давай действуй, возьми такси.

– Ничего себе, такси! Это до Новых Черемушек сколько будет! Я столько не зарабатываю.

– Ладно, ладно, не прибедняйся. Ноги в руки, и вперед.

Раздоров вышел в коридор и с унылым видом поплелся к лифтам. Я нежно окликнула его:

– Ванечка!

Парень обернулся.

– Вы мне?

– Тебе, ангел, в Новые Черемушки ехать? Хочешь подвезу туда и назад?

– За сколько?

– Просто так, по знакомству.

Раздоров обрадовался несказанно. Пока он собирался, я оглядывала потертую дубленую курточку, стоптанные ботинки, поношенные джинсы. На руке – часы «Командирские», одноразовая зажигалка и сигареты «Bond». Не похоже, что у мужика водятся деньги. Хотя в Париже именно настоящие богачи ходят в старых куртках и простых брюках. В Москве все по-другому. Если есть деньги, надо вдеть в нос золотое кольцо, а в зуб воткнуть брильянт.

– Не помню, где мы познакомились, – спросил Иван, когда «Пежо» двинулся.

– В гостях у Люды Кочкиной. Вы тогда с Раей Лисицыной пришли.

– Люда Кочкина, – пробормотал Раздоров, – не припоминаю такую.

Еще бы, ведь я ее только что выдумала.

– Хотя у Райки знакомых, – продолжал Ваня, – чертова куча.

– Красивая девушка. Фигура, лицо, все в ажуре.

– Характером только Господь обидел, – вздохнул парень, – и ума забыл положить, к тому же выпить она не дура.

– Надо же, – притворно посочувствовала я, – тяжело вам с ней.

В ближайшем магазине «Свет» купила электрочайник. В продовольственном набрала рекламных листков «Данон» и с помощью скотча наклеила на коробку. Чудесный приз, мечта идиотки.

Рая открыла сразу, словно сидела у двери, ожидая звонка. Я заулыбалась, внося коробку. Девушка, глядя во все глаза, как я снимаю куртку, не проронила ни слова. Кондрашка, что ли, от радости хватил?

– Где кухня? – бесцеремонно осведомилась я. – Нужно проверить, как работает приз. Вскипятить воду.

Очнувшись, стриптизерка провела меня по коридору. Вот уж не думала, что в подобной квартире такая большая кухня. Почти пятнадцатиметровое помещение до отказа оказалось забито вещами. На стене навешаны умопомрачительные ярко-красные шкафы. На подоконнике, столе, разделочных столиках и вообще на всем свободном пространстве висели, лежали, стояли разнообразные вещички красного цвета всех оттенков. Губки, щетки, кастрюльки, чашки, клеенка, салфетки, сахарница, солонка – все в одной гамме: от просто красного до пурпурно-огненного.

В глазах зарябило, к виску стала потихоньку подкрадываться головная боль. Как можно существовать в подобном интерьере! Не зря бедный Раздоров удрал от красавицы. Хотя сейчас Рая вовсе не показалась мне ослепительно прекрасной. Бледная, глаза с ненакрашенными ресницами смахивают на поросячьи, брови белесые. Нос тонкий и слегка длинноватый для кругло-кукольного личика, на шее уже обозначились морщинки. Никаких признаков радости у нее на лице я не заметила.

Торжественно распаковав коробку, вытащила хорошенький беленький чайничек и торжественно установила его на подставке. Надо сказать, он смотрелся на «пожарной» кухне инородным предметом. Но работал прекрасно, вскипятил воду за считанные минуты. Вылив кипяток и снова наполнив чайник, я вздохнула.

– Кажется, вам не очень нравится приз. Может, предпочитаете утюг или миксер? Могу попросить на фирме замену.

– Нет-нет, – слабо запротестовала Лисицына, распространяя сильный запах перегара, – замечательная вещь.

– Извините, но я обязана заполнить небольшую анкету.

Раиса послушно сообщила имя, фамилию, год рождения и место работы – ансамбль Гарика Рахимова. В душу закралось сомнение: может, девушка вовсе не жаждала никакого приза? Поглядев на вскипевший чайник, я пробормотала:

– Пить хочется!

Но чаю мне не предложили. Хозяйка налила стакан минеральной воды, я пила его, наверное, минут пять. Однако «Vera» не чай, к доверительным разговорам не располагает.

– Милая у вас кухня… – попыталась я завязать разговор.

– Нормальная, – согласилась хозяйка. И спросила: – Ничего больше не требуется? Подписать где-нибудь? Тогда простите, очень спешу на работу.

Вот те на! А ведь только что говорила, что до пяти будет дома. Я ничего не узнала! Нет, надо придумать предлог, чтобы еще раз здесь побывать. Принесу бутылку хорошего виски; глядишь, разговорю хозяйку. В этот момент зазвонил телефон. Рая сняла трубку.

– Алло, хорошо, жду.

Она еще больше побледнела и стала кусать в волнении губы. Я начала шумно прощаться, Лисицына вежливо, но настойчиво теснила меня к двери и наконец буквально вытолкала на лестничную клетку.

Ну, погоди, красавица. Посмотрю, кого ты с таким нетерпением ждешь, и вернусь в квартиру. Когда Раиса-стриптизерка отвернулась к телефону, я незаметно бросила под стол свою телефонную книжку. Скажу, что забыла.

Я открыла дверь, за которой прятался мусоропровод, и пристроилась на подоконнике, поглядывая в окно. То и дело подъезжали машины, люди входили и выходили из дому, лифты ездили без остановки. Наконец кабина затормозила на седьмом этаже. Я осторожно приоткрыла дверь и выглянула в щелочку. В квартиру Лисицыной звонил мужчина. Лица не видно. Длинная коричневая дубленка, меховая шапка, перчатки. Дверь беззвучно распахнулась, мужик шагнул внутрь. Так, торопиться некуда, подожду еще. Назад-то он выйдет, тогда и увижу лицо. Но мужик не спешил. Минуты текли, а из-за тяжелой металлической двери не доносилось ни звука. Стало темнеть. Наконец щелкнул замок. Мужик направился к лифту. Шапка натянута по самые брови, глаза скрыты темными очками, вдобавок огромная лопатообразная борода смоляного цвета. Чучело гороховое, а не парень! Лица совершенно не видно, будто его и нет. А на площадке, будто назло, из трех ламп дневного света горит только одна. Может, к Лисицыной ходят клиенты на дом? И этот замаскировался, чтобы его не узнали?

Ладно, пойду опять к стриптизерке. Но сначала надо спуститься на первый этаж в супермаркет. Магазин оказался дорогой и пустынный. Взяв бутылочку виски «Белая лошадь» и тоник, я снова отправилась к Раисе. Но дверь никто не открыл. Неужели ушла? Я жала и жала на кнопку, звонок соловьем заливался. Безрезультатно. Вот черт, придется приезжать завтра, от злости пнула дверь ногой. Металлическая створка начала медленно приоткрываться. Вот это удача! Хозяйка унеслась, в спешке не заперев квартиру. Бывает, по себе знаю. Ага, и замок такой, что сам не захлопывается.

– Рая, – крикнула я, – Рая!

В ответ – тишина. Я закрыла дверь, зажгла свет. Попыталась рассуждать логически. По телефону девушка заявила, что до пяти никуда не уйдет, сейчас полшестого. Скорей всего умелась в «Бабочку». Приняла дома левого клиента, увидела, что опаздывает, заторопилась и не заперла дверь. Думаю, несколько часов у меня есть. Похожу, погляжу, вдруг найду магнитофонные записи или еще какие-нибудь улики.

Бутылку «Белой лошади» и тоник поставила на столик у зеркала. Комнат оказалось три. Первая – спальня. Просто домик Барби, мечта десятилетней девочки. Огромная круглая кровать под розовым балдахином завалена подушками, мягкими игрушками и пледами. Большой зеркальный шкаф до отказа был набит всевозможными шмотками – платья, блузки, брюки, пуловеры. В ящиках горы белья и косметики. Вытащила нечто непонятное, напоминающее трусики, но без задней части. В тумбочке обнаружилась книжка «Что ждет после смерти», пачка бумажных носовых платков и крем для рук.

Вторая комната явно гостиная. Кожаный диван, два кресла, новомодный телевизор, торшер. На полу ослепительно белый ковер.

Третье помещение косило под кабинет. Этакий будуарно-офисный стиль. Крохотный письменный стол на золоченых ножках, парчовый диванчик, маленькие, страшно неудобные, вычурные креслица. Если не ошибаюсь, в мебельных магазинах подобная красота проходит под названием «Людовик XIV». Хотя сам король скорее всего окаменел бы от ужаса, увидев нечто подобное.

Ящички совершенно нелепого письменного столика оказались практически пустыми, если не считать книжек по оплате квартиры. Только я собралась пойти в ванную, как в полной тишине резко и громко зазвонил телефон. Забыв, что не дома, машинально схватила трубку:

– Алло!

Какое-то время ехала, словно в тумане, и очнулась только возле «Макдоналдса». Нестерпимо ныла спина, будто в районе поясницы застрял какой-то посторонний предмет. Это неприятное ощущение возникало всякий раз, как я откидывалась на спинку сиденья. На стоянке пощупала спину и под блузкой обнаружила что-то твердое. Вытащила блузку из джинсов, отряхнулась, как мокрая собака, и на резиновый коврик выпал маленький полиэтиленовый пакетик с оборванной красной ниткой. Как он попал под одежду? Очевидно, был прикреплен к норковой шубе, а когда я пыталась втиснуться в нее, сидя в шкафу, ниточка оборвалась, и пакетик скользнул за воротник блузки. Что, интересно, в пакетике? Всего лишь кассета с пленкой. Уж не ее ли искала та женщина?

В «Макдоналдсе» было полно народу, еле-еле пристроилась за столиком у окна и, разворачивая хрустящую бумажку с «Роял-чизбургером», принялась размышлять. Итак, что мы имеем? Записная книжка осталась под столом в квартире Раисы. Ехать туда в третий раз нет никаких сил. Ну, предположим, нашли ее милиционеры, и что? Ни имени, ни фамилии моей там нет, только телефоны знакомых. И как можно найти владельца? Подумают, что книжку обронил кто-то из приятелей стриптизерки. Одна проблема решена.

– Вам плохо? – участливо спросил мужчина в темно-синем модном пальто.

– Нет, с чего бы?

– Простите, простите, – забормотал добрый самаритянин, – но у вас такое выражение лица!

Слышал бы это Аркадий. Сын тоже говорит, что стоит мне задуматься, и лицо искажает гримаса. Отвернувшись от назойливого мужика, я принялась за жареную картошку. Итак, что делать дальше? Дел невпроворот. Поехать к Женьке показать фотографии Фриды, проявить найденную пленку и попытаться проникнуть в «Бабочку», чтобы все разузнать про Лисицыну. С чего начать? И я отправилась к Женьке.

Он повертел в руках сделанную на паспорт фотографию и снимок двухлетней давности, приуроченный ко дню рождения Лариски.

– Можно попробовать, только я не специалист, да и зачем тебе это? Опять лезешь в какое-нибудь расследование? Смотри, Александр Михайлович голову оторвет.

Я сразу нашлась что ответить.

– Скажи, дружочек, вот вы с женой и сынулей летом обязательно соберетесь в Турцию?

Эксперт оживился:

– Обязательно. Кормят от пуза, сервис выше всяких похвал, море теплое, и по деньгам подходит.

– Хорошо, хорошо, – усмехнулась я, – а Лиззи с Карлоттой куда денешь?

Женька погрустнел. Рано или поздно перед любым собачником или кошатником встает жуткая проблема. Куда деть любимцев на время отдыха? Отдать в питомник на передержку? Там животное, привыкшее валяться на диване и кровати, запрут в клетку и станут кормить по часам научно сбалансированным рационом. Весь отдых будут терзать угрызения совести, что ваш обожаемый Шарик тоскует. Лучше всего пристроить свое сокровище к знакомым, желательно к тем, которые тоже держат животных. Но и здесь свои сложности. Надо, чтобы хозяева не сгрызли гостей.

– Если поможешь, – продолжала я усмехаться, – возьму йоркширов к себе на месяц.

– Дашка, – завопил Женька, – да за это все,что пожелаешь!

В это время вошел Александр Михайлович. Женя быстро опустил фотографии в карман.

Полковник искренне удивился:

– Даша? Что привело тебя в наши пенаты?

– Ехала мимо, дай, думаю, зайду. Просто так.

– Просто так не получается, – вздохнул Александр Михайлович, – нужно заказать пропуск и паспорт при себе иметь. Так что скорей всего вы с Женькой сговорились заранее.

Представляете, иметь такого мужа? Катастрофа, всех видит насквозь.

– В общем ты прав, – начала я выкручиваться, – договорились вчера, но не была уверена, что смогу…

– Ну и зачем понадобился наш Женечка? – не отставал полковник. Эксперт, помня о предстоящем отпуске, решил прийти мне на помощь.

– Это она мне понадобилась. У Лиззи что-то с желудком, посоветоваться хотел.

– Ну, ну, – пробормотал Александр Михайлович, роясь в сложенных на подоконнике папках. – Выяснил, как лечить несчастного пса?

Пришлось нам с Женькой затеять громкую беседу о собачьей прожорливости. Полковник послушал немного и вышел.

– Не поверил, – сообщил эксперт, – нисколечко не поверил. А ты, Дарья, мерзкая шантажистка. Нет чтобы так просто помочь.

Я пожала плечами. Любишь кататься, дорогой, люби и саночки возить.

Пленку пристроила в ближайший «Кодак». Ждать сутки не хотелось, поэтому пообещала пареньку-лаборанту двойную оплату, если сделает за два часа. Мальчишка с радостью согласился, я хотела пойти в магазин, но передумала. Как там бедная Рафаэлла? Совсем про нее забыла, надо бы узнать, кому она рассказывала о визите ко мне.

Купив мандаринов и соков, поехала в Склифосовского. В палате у Рафаэллы был маленький предбанник со всеми удобствами. Войдя в предбанник, я услышала доносившийся из комнаты женский голос. У Рафаэллы кто-то был.

– Понимаешь, что тебя ждет? – восклицала посетительница. Я притормозила у входа и стала прислушиваться. Но ответа Рафаэллы не разобрала.

– Вижу, что понимаешь, – удовлетворенно констатировала женщина, – значит, так, выздоравливай быстрей и сматывайся отсюда в свой Зажопинск. Не вздумай в колледже маячить, образование закончено.

Стриптизерка опять что-то забубнила. Надо же так невнятно говорить, словно ваты в рот напихала.

– Нечего сопли распускать, – оборвала ее неизвестная дама, – лучше быть живой в Мухосранске, чем трупом в Москве. Недаром говорят, язык мой – враг мой, так вот, пока не отрезали, прикуси его.

Раздался звук двигающегося стула, гостья, видимо, собралась уходить.

Я опрометью выскочила в холл и села в кресло. Сейчас увидим, кто пугает несчастную Валю-Рафаэллу.

Дверь бокса хлопнула, и в коридор вышла женщина. Рост – под метр восемьдесят. Волосы иссиня-черные, подстриженные под пажа. Такая прическа уже вышла из моды. На лице бронзовый загар. Ярко-красные, как кровь, губы занимали чуть ли не половину лица. Вторую половину надежно скрывали темные квадратные очки. Стройную фигуру плотно облегали черные брючки-стрейч и черная же водолазка. Поражало количество украшений: на шее – штук пять цепей и цепочек, в ушах серьги в виде гвоздик с подвесками. На запястьях– браслеты. Закрыв за собой дверь, дама поправила волосы, и я увидела, что все пальцы, кроме большого, унизаны кольцами и перстнями.

Рафаэлла приняла все условия безоговорочно. Уж очень нужны были доллары. На первые заработки она оделась, отъелась, сняла квартиру в городе и стала регулярно посылать мамочке деньги. Пить или колоться боялась, лишь во время работы принимала немного спиртного, чтобы было не так противно. Рафаэлла копила деньги на собственную квартиру в Москве. Девушка искренне не считала себя проституткой. Ну танцует голая с резиновой змеей, ну ложится с мужчинами в койку, но ведь не пьет запоем! А проститутки – наркоманки и пьяницы, в этом Валечка была твердо убеждена.

Несколько месяцев назад Рафаэллу неожиданно вызвала сама хозяйка. Дрожа от ужаса, стриптизерка предстала пред царственные очи. Она очень, ну просто очень боялась потерять работу. К тому же теперь знала, что «Бабочка» – заведение уникальное, пользующееся особенным спросом у пожилых обеспеченных мужчин и парней, которых судьба чем-то обидела. Рафаэлле попадались иногда горбуны, карлики и прочие уроды. Но оказалось, что обслуживать таких мужчин намного удобней, чем здоровенных жеребцов. Еще хозяйке удавалось, расширяя клиентуру, избегать частых контактов с братками, ну не обращались они почему-то в «Бабочку», хотя телефоны регулярно печатались в газетах.

«Бабочка» походила на своеобразный клуб для респектабельных клиентов обоих полов.

К огромному изумлению Рафаэллы, хозяйка оказалась молодой. И хотя закрывала лицо челкой, темными очками и ужасающим макияжем, свежую кожу на шее и руках не могла скрыть. Мило улыбаясь, бандерша похвалила Рафаэллу за примерное поведение и дала ей очень выгодный заказ. Сотрудники одного из банков хотели пошутить над холостым управляющим и подарить ему в день рождения торт с сюрпризом. Рафаэлла вылезла из коробки под радостные аплодисменты и получила из рук смеющегося, довольного мужика конверт с солидными чаевыми.

После этого случая хозяйка еще несколько раз давала девушке выгодные заказы. А еще через неделю попросила об одолжении: она забыла в телефонной будке сумочку с косметикой и попросила Валюшу привезти ее домой. Девушка послушалась. Но любопытство взяло верх, и стриптизерка открыла ридикюльчик. Внутри вместо помады и пудры лежали пачки долларов.

Рафаэлла отдала хозяйке сумочку. Та больше не вызывала ее к себе. Но через некоторое время снова обратилась к ней с просьбой. Речь снова зашла о сумочке, только на этот раз она лежала в камере хранения на Казанском вокзале. И опять внутри оказались доллары. Рафаэлла не поленилась сосчитать зеленые бумажки – ровно пять тысяч.

В конце декабря снова пришлось привозить «потерянное». Однако сумка, одиноко лежащая возле мусорных бачков, оказалась пустой. Валя испугалась, что хозяйка подумает, будто это она украла баксы, и, протянув бандерше кожаную торбочку, совершила роковую ошибку.

– Я ничего не брала, – пролепетала девушка.

Хозяйка спокойно заглянула внутрь и ледяным голосом сказала:

– Ну и народ, помаду сперли.

Больше Рафаэллу никогда ни о чем не просили. Хозяйка перестала давать ей выгодные заказы, а в кабинет зачастила Рая Лисицына. Валечку не подвергали никаким преследованиям, просто хозяйка перестала замечать стриптизерку, но из «Бабочки» не выгнала, и жизнь пошла по-старому. Все было более или менее нормально до того момента, пока Рафаэлла по моей просьбе не стала расспрашивать о любовнике Раи Лисицыной.

К самой Рае Валя не рискнула обратиться. Они хоть и здоровались при встрече, но никогда не дружили, и было бы странно вдруг в лоб спросить девушку: «С кем живешь сейчас?»

И Рафаэлла подумала, что лучше всего разговорить администратора Шурика. Тот знал все и про всех. Рафаэлла улучила момент и, прихватив бутылку ликера «Айриш крим», до которого Шурик был большим охотником, начала расспросы. Администратор охотно рассказал всю биографию Раисы. Танцевала в ансамбле у эстрадной звезды Рахимова, жила сначала с каким-то торгашом, а теперь с телевизионщиком. И тут Валя, закатив глаза, попросила:

– Шурик, котик, узнай имя этого парня с телевидения, очень хочу хоть разок на съемки попасть.

– Попроси Райку, – сказал администратор.

– Ну, миленький, – ныла стриптизерка, – знаешь, какая Райка вредная, ни за что не поможет.

Лисицына и впрямь не отличалась любовью к ближним. Могла так сказануть, что потом три дня не отмоешься. И Шурик, подмазанный ликером, обещал помочь. Утром все координаты Ивана Николаевича Раздорова лежали у Рафаэллы в кармане. Радостная, она поехала ко мне за обещанной наградой и получила пулю в ухо. Оказавшись в больнице, девушка позвонила в «Бабочку», сообщила, что подхватила вирусную инфекцию и теперь вынуждена лечиться. Но в колледже пришлось сказать правду, впрочем, в учебную часть уже позвонили с Петровки, и целую неделю в аудиториях только и говорили о случившемся.

Валечка была не единственной девушкой в колледже, подрабатывающей в «Бабочке». Очевидно, из колледжа слухи дошли до работы, и сегодня к Вале заявилась сама хозяйка.

Бедная Валя чуть не грохнулась в обморок, когда та возникла в палате, звеня украшениями.

– Как самочувствие? – осведомилась работодательница.

– Хорошо, – пролепетала стриптизерка, думая, что ей будет за вранье про вирусный грипп. Теплилась надежда: отстреленное ухо – не сифилис. Может, разрешат вернуться в «Бабочку».

Бандерша, закурив, задумчиво спросила:

– А ноги как?

– При чем тут ноги? – окончательно растерялась Рафаэлла.

– При том, милая, – любезно пропела посетительница, – что бежать тебе придется из Москвы далеко и быстро.

Валечка похолодела, а хозяйка, спокойненько выпуская дым из густо накрашенного рта, говорила страшные вещи:

– Тебе доверили важное дело, надеялись на твою честность. А ты открывала сумки и пересчитывала деньги, ведь так?

Стриптизерка молча кивнула, говорить не было сил.

– А в последнем ридикюльчике долларов не оказалось, точно? Но я знаю, они там были, и теперь докажи, что не ты их взяла!

Валя стала оправдываться, что-то бормотала о своей честности, но бандерша ее перебила:

– О какой честности ты толкуешь? Порядочные девушки не заглядывают в чужие сумки и не пересчитывают чужие деньги. Верни пять тысяч «зеленых».

– Нет у меня таких денег, – заплакала девушка, – и не брала я ничего, только смотрела.

– А кто просил узнать про сожителя Раи Лисицыной? – вдруг резко сменила тему хозяйка. Рафаэлла хоть и была недалекой, однако сообразила, что правды говорить в этом случае никак нельзя. Одно дело, если просто хочешь отбить парня у товарки, другое, когда кто-то оплачивает полученную информацию.

Благодаря Черри домашние стали необыкновенно аккуратны. Раньше, умывшись, они и не думали втыкать зубную пасту в стаканчик на стене. Пуделиха выжидала, пока все уйдут, входила в ванную, утаскивала тюбик к кому-нибудь на кровать и принималась грызть добычу. Поменяв пару раз перепачканное постельное белье, дети теперь ставили пасту на место. Потом началась охота за носками; Черри выходила ночью, когда в доме все спали, влезала в корзинку с грязным бельем, вытаскивала оттуда носки и возвращалась в спальню. Правда, всегда почему-то в кровать к Зайке с Аркадием. Надо сказать, что носки она не сгрызала, а просто относила и складывала на Ольгину подушку. После чего засыпала с чувством выполненного долга. Обнаружив первый раз утром у своего лица приятно пахнущую кучу, невестка сказала пару нежных слов и купила бачок для белья с плотно закрывающейся крышкой. Но пуделиха с обезьяньей ловкостью проникала внутрь и осчастливливала Зайку каждую ночь. Теперь, снимая носки и колготы, домашние моментально стирают их, и все благодаря маленькой, робкой собачке.

– Клизма, – громко заявила Маня, – клизма, вот что завтра ждет вас, глубокоуважаемая Черри.

Кеша захихикал и сказал:

– Помнишь воздушную тревогу?

В восьмидесятые годы в институте, где я работала, обожали устраивать военные тревоги. Это было суровое время «холодной войны», «першинги» в Европе и угроза атомной атаки со стороны американцев. Ректорат решил, что мы должны встретить опасность во всеоружии. Кафедра гражданской обороны, в просторечии ГРОБ, раздала всем противогазы. По сигналу мы должны были натягивать их и стройными рядами идти в подвал.

На деле получалось иначе. Студенты умирали со смеху, преподаватели от злости. Большинство из нас бросило дома резиновые морды и игнорировало «учение». И вот накануне Нового года партком нанес удар ниже пояса. Нам торжественно объявили, что праздничные продовольственные заказы с колбасой салями, шпротами и куском сыра дадут только тем, кто примет участие в тревоге. Причем по всей форме, то есть натянув противогаз.

Маленький Аркадий, трепетно любивший шпроты, приготовил трубчатую морду, вывесив ее в ванной на крючок. Утром, когда я уже стояла в пальто, он крикнул: «Мама, противогаз». Чертыхаясь, не снимая сапог, я влетела в темную ванную, ощутила под рукой что-то резиновое и запихала в сумку.

В полдень взвыла сирена. Подогреваемые мыслями о дефицитных вкусностях, преподаватели дружно побежали по коридорам, натягивая «индивидуальное средство защиты». Я бежала в середине толпы, не понимая, почему вытягиваю из сумки что-то очень длинное и тонкое. И только добежав до нашего партийного секретаря, проверявшего по часам скорость «бойцов», обнаружила, что вынула… клизму. Ну перепутала в темноте, схватила не то, с кем не бывает.

Разразился страшный скандал. Коллеги, увидав меня с клизмой, просто валились с ног от хохота, проверяющий от райкома грозно хмурил брови, парторг бледнел и краснел, наливаясь злобой. Короче, обвинив меня в срыве проводимого мероприятия, партийная организация вынесла решение не давать нарушительнице заказа. Тем, кто робко вступился за меня, говоря, что я не член КПСС, а значит, не обязана подчиняться партийной дисциплине, сразу заткнули рты. Новый год встречали без шпрот, и теперь каждый раз, как взгляд натыкается на банку с вкусными рыбками, сразу вспоминается клизма.

– Ну что? – торжествующе спросил Аркадий, глядя на Маню. – Как извиняться будешь?

Марусе стало неловко.

– Ладно, Кешик, – примирительно сказала она, – ну прости, погорячилась.

Аркашка вздохнул и опять улегся на диван, намереваясь поглядеть футбол, но не тут-то было. Маня так убивалась, так горевала!

– Что делать! Что делать! Завтра сдавать экспозицию. Три дня клеила, что делать!

Не хватало только греческого хора, трагически заламывающего руки. Но Аркаша продолжал глядеть на экран. Тогда сестрица применила другую тактику. По румяным детским щекам потекли крупные слезы. Маня молча принялась шмыгать носом. Это было уже слишком. Брат сел на диване и безнадежно сказал:

– Неси клей, ножницы, попробую помочь.

Я ухмыльнулась, глядя, как он, чертыхаясь, лепит свиней из пластилина, и пошла в спальню смотреть фотографии.

Большинство оказалось неинтересными, на них в разных позах и одеждах была запечатлена Рая Лисицына. Девушке нравилось позировать. Но несколько снимков привлекли внимание. На одном – воркующая за столиком любовная парочка. Кажется, мужчина и женщина не подозревали, что их фотографируют, потому что не смотрели в объектив, однако лица были отлично видны. Кавалером оказался Кирилл, муж Дианы, близкий приятель Степки Войцеховского. А дама! Просто невероятно! Сжимая тонкими пальцами, унизанными перстнями, бокал и глядя на Кирилла влюбленными глазами, сидела Изабелла Радова. Я видела жену Сержа всего раз, и то мертвую, сидевшую в кресле с простреленным виском. Но в кабинете у психолога на книжной полке стояло несколько фотографий жены. И я была абсолютно уверена: на снимке Изабелла. Следующая фотография повергла меня в еще большее изумление. На набережной, облокотясь на парапет, беседуют Кирилл и Лена, любовница Сержа. Затем Лена была запечатлена в магазине продуктов и в парикмахерской. На последней фотографии я увидела хозяйку «Бабочки» – прическа а-ля паж, огромные очки, куча цепочек.

Значит, Кирилл откуда-то знал Изабеллу. Интересное дело, а мне показалось, что на Новый год он впервые познакомился с Сержем! И где же это они с Изабеллой сфотографированы?

Вооружившись лупой, я прочитала вышитое на салфетке название «Пиккадилли».

Следующий день оказался хлопотным. Утром позвонила Войцеховским и потребовала к телефону старуху.

– Да, – ответила, как всегда, недовольным голосом Фрида.

– Это Даша. Вы, кажется, искали домработницу?

– Ну!

– Сегодня привезу милую девушку. Она поживет у вас какое-то время, поможет Катерине на кухне, будет убирать дом. Жалованье сами назначите.

Войцеховская помолчала, потом вздохнула:

– Я у тебя в когтях. Надеюсь, не слишком часто станешь злоупотреблять своими правами. Твоя протеже не воровка?

Заверив Фриду в честности Рафаэллы, я поехала в Склифосовского. Честно говоря, выглядела Валентина не лучшим образом. Лицо отечное, глаза опухшие. Вместо уха – марлевая нашлепка. Ни за что не наняла бы такую в прислуги, к тому же девушку подташнивало, и пришлось несколько раз останавливаться.

Взглянув на предлагаемую кандидатку, старуха поморщилась и спросила:

– Вещи где?

– Тут, – ответила Рафаэлла, показывая пакет с зубной щеткой.

Потом началась перестройка. Марина стала ходить с гордо поднятой головой, всем рассказывала, что коммунисты ее преследовали. Сидела, мол, за убеждения, в общем, диссидентка. Со временем соседи забыли, что Марину судили за обычное мошенничество. К тому же в наше время иметь пару лет отсидки за плечами – хорошая стартовая площадка для карьеры. Коваленко вела себя тихо, выучилась новому ремеслу – стригла собак чуть ли не всех пород. Обзавелась клиентурой, стала хорошо зарабатывать. В прежние года ее частенько навещал старик-участковый, приглядывавший, не стала ли бывшая уголовница вновь на кривую дорожку. Но потом он вышел на пенсию, а новому поколению стражей порядка стало не до того, чтобы шляться по квартирам, проверяя благонадежность бывших сидельцев. Старые жильцы поумирали, их дети разъехались кто куда. А новые наперебой приглашали Марину стричь собак.

– Такая расфуфыренная стала, – сплетничала паспортистка. – Я вот всю жизнь честно проработала, и что? Нищая. А у этой шуба не шуба, машина не машина. Небось не все конфисковали. Не хочу зря наговаривать, живет сейчас тихо, но не советую покупать у нее квартиру. Лучше поискать другой вариант. Обманет как пить дать.

Поблагодарив словоохотливую паспортистку и пообещав не связываться с Коваленко, я поехала домой.

На столе лежала записка: «Звонил Женя».

Эксперт, услышав мой голос, тут же начал ругаться:

– Во что ты меня втравить собираешься? Откуда взяла карточки, отвечай немедленно!

– Не психуй. Это снимки одной моей знакомой.

– Не ври, это снимки двух твоих знакомых. И одну из них, Ольгу Никишину, объявляли в розыск.

– Ты откуда узнал?

Женька снова ругнулся и сказал:

– Приезжай ко мне домой. Скоро буду. Разговор не телефонный.

Женька живет далеко, в Митине. Получил квартиру с видом на крематорий, но они с женой счастливы и этому варианту. В свободное время, а его у Женьки практически нет, он начинает что-то мастерить и, как правило, не доделывает. Процесс создания шкафа в прихожей растянулся на три года. Каждый раз, приходя к ним, я спотыкалась о доски и палки. Но сегодня моему взору предстал абсолютно готовый гардероб.

– Неужели закончил? – усмехнулась я, вешая куртку в пахнущее лаком нутро.

– Карлотта лапу о гвоздь поранила, – доверительно шепнула Лиля, – вот Женька за две ночи и доделал.

Я пошла в ванную мыть руки. Так, неплохо. Шампунь для собак с чувствительной кожей, ополаскиватель для йоркширов, пудра от колтунов, бальзам для блеска собачьей шкуры и уйма щеточек, расчесочек, массажных рукавичек и когтерезок. На веревках сохли два утепленных комбинезончика: синий и красный. Внизу стояли свежевымытые крохотные туфельки на липучках. Даже обувью обзавелись!

На кухне там и сям маячили банки с кормами: «Чаппи», «Педигри-пал», «Пурина». Похоже, перепробовали весь ассортимент магазина «Марквет». И конечно же, йоркширицы ели из изящных фарфоровых мисочек, на прогулку им нацепляли элегантные кожаные поводочки. И по всем углам – тьма разбросанных костей и резиновых игрушек. Завершала картину двухместная будка-домик, обитая снаружи и внутри искусственным мехом. Хозяйки всего этого хабара – Лиззи и Карлотта, кинулись ко мне со всех лап целоваться. Погладив их нежные, шелковые ушки, я спросила у хлебающего суп Женьки:

– Ну как собачки, не дерутся?

– Никогда, – тихо сообщил эксперт, посмотрел на жену и пошевелил губами.

Лилька глянула на мужа и, не говоря ни слова, поставила перед ним котлеты. Ну не чудеса ли. В былые времена они бы уже орали друг на друга, а сейчас тихо переставляли тарелки. Приятель одним духом проглотил второе и грозно рявкнул:

– Признавайся, где взяла фото!

Лиззи тоненько взвизгнула. Женька осекся, достал сигареты и прошелестел:

– Пошли на лестницу, здесь поговорить не дадут…

Мы сели на подоконник.

– Фото дала одна знакомая, – стала я вдохновенно врать, – после смерти матери разбирает семейный альбом. Ранних фотографий практически не осталось. Свою мать, когда той было семнадцать лет, она не видела, вот и интересуется: это мама или кто?

– Или кто! – заорал эксперт. – На первом снимке Ольга Никишина, убийца. Придавила мужа, дочку и скрылась. Объявили розыск, но потом обнаружили предсмертную записку и одежду на берегу реки, решили, что она утонула.

Через несколько лет в архив поступил запрос из Красного Креста. Мать Ольги Никишиной интересовалась, можно ли найти следы дочери, пропавшей во время войны в Белоруссии. Отдел розыска Красного Креста обнаружил, что девушка сидела в фашистском лагере возле Минска, живая вышла на свободу, получила проездные документы и исчезла. Потом выяснилось, что она вернулась в Москву, получила две комнаты в коммуналке, проживала в столице. Странно, но Ольга не искала родных, хотя жила с матерью в одном городе. В милицейском архиве матери показали несколько фото из семейного альбома пропавшей Никишиной. Пожилая женщина категорически не признала на них свою дочь. Интересно, где же настоящая Ольга и кто тогда присвоил ее документы?

«В каком-то сарае недалеко от Минска давно истлели ее косточки», – подумала я, но вслух сказала:

– Ну и что, подумаешь! Значит, на фотографиях разные женщины?

– Абсолютно, – заверил эксперт.

Ладно, Фрида, значит, сказала правду. Пользовалась паспортом Никишиной, боялась его менять. Вдруг в милиции заметят, что фотография не совсем похожа на оригинал. Хотя можно и отговориться: изменила прическу, цвет волос. В конце концов не запрещено. Так, версия старухи полностью исчерпана.
Глава 26

Ресторан «Пиккадилли» размещался в Новых Черемушках. Даже зная адрес, искала заведение битый час. Причем раз пять проходила мимо обшарпанной двери без вывески, не догадываясь, что вход именно здесь.

То, что «Пиккадилли» не ресторан, а место встреч только для своих, стало понятно сразу. Называлось оно ужасно – «Клуб по интересам при ДЭЗ-18», но на всех шторах стояло – «Пиккадилли».

Не успела я войти в роскошный, устланный коврами холл, как навстречу поспешил строгий молодой человек и потребовал членскую карточку. Узнав, что карточки нет и посетительница просто решила здесь пообедать, администратор развел руками:

– К сожалению, все столики заняты.

Но почти пустой гардероб опровергал это утверждение. Я вздохнула и предложила купить у них членство.