– Мы тоже, – сказала Лена, – но хотелось бы предварительно переговорить с вами, возникли некоторые сложности. Какие у вас планы на сегодня?

– Сейчас еду к парикмахеру, а потом до семи свободна.

– Ладно, а где находится парикмахерская? Может, неподалеку от нее и встретимся?

– Салон на Лесной улице. Когда увижу, что дело близится к концу, позвоню вам.

На том и порешили, и я поехала приводить себя в порядок.

Салон на Лесной не из дорогих и новомодных. Но стригусь я там уже много лет подряд и не вижу причины менять мастера. За долгие годы регулярного общения почти сдружилась с мастерицей Людой. Во всяком случае, она знает, что у меня часто болит голова, а я в курсе ее проблем с сильно поддающим мужем. Этих тем нам вполне хватает на полуторачасовой разговор. К тому же, зайдя как-то раз из любопытства в модный салон «Бьянка», я поняла, что не собираюсь отдавать двести долларов за то, что до сих пор стоило двести рублей.

Вот и сегодня Люда усиленно щелкала вокруг моей головы ножницами, рассказывая о том, как супруг, «козел вонючий», нажрался и разбил «любимую вазу». Потом волосы намазали краской, и я, завернувшись в клеенку, принялась ждать. Немилосердно хотелось курить. Но любимые сигареты, к которым я пристрастилась в Париже, естественно, забыла в машине. Люда предложила «Мальборо», но, к сожалению, на меня от курения нападает кашель. Стоит сделать первую затяжку, как легкие начинают отчаянно протестовать. Парадоксально, но синие французские «Голуаз» не вызывают такой реакции, хотя набиты довольно крепким табаком. Не раз Аркашка фыркал, объясняя, что даме больше подходит «Давидофф», на худой конец «Парламент», но я все равно предпочитаю «Голуаз». К сожалению, в России они не распространены. Наши люди традиционно курят американские табачные изделия. Поэтому, услышав, что я хочу закурить, мастера наперебой стали предлагать «Винстон», «Пэлл– Мэлл» и «Даллас». Но мне требовались любимые «Голуаз», к сожалению, недоступные. Ну не выходить же на январскую улицу в клеенке и с мокрой головой.

Видя мои страдания, Люда крикнула:

– Михалыч, иди сюда!

Из недр парикмахерской появился старик сторож.

– Дай ему ключи, – распорядилась Люда, – пусть сбегает за сигаретами, пьянь несчастная.

Распространяя удушливый аромат перегара, Михалыч, шаркая валенками, побрел к «Пежо». Через большое окно я наблюдала, как он не очень умело запихивает ключ в замок, поворачивает, тянет на себя дверцу…

И тут раздался оглушительный взрыв. В парикмахерской тоненько задрожали стеклянные бутылки, местная кошка, испуганно мяукнув, кинулась под кресло. Клиенты и мастера ринулись к окнам. На улице полыхал костер, в воздухе носились какие-то непонятные предметы. Все разинули рты. Вдалеке послышался вой сирены. Пламя бушевало, истребляя останки несчастного «Пежо». На тротуаре одиноко лежал рваный валенок с калошей – все, что осталось от алкоголика Михалыча. Я буквально остолбенела и, почувствовав слабость в коленках, рухнула прямо на грязный линолеум. Тут же ко мне кинулась очумелая киска. Плохо помню, как мне вымыли и высушили феном волосы. Откуда ни возьмись появились валерьянка и стакан горячего чая с сахаром. Люда поглаживала мою спину и приговаривала:

– Вот уж покурили так покурили.

Потом появилась милиция. Несколько парней в форме принялись деловито разгонять любопытных и натягивать вокруг останков машины красно-белую ленту. Толстый мужик в штатском, вытащив блокнот, принялся записывать мои данные. Узнав фамилию и адрес, устало вздохнул и поинтересовался:

– Подозреваете кого?

– В чем? – растерялась я.

– В факте организации взрыва машины.

– Как? – окончательно растерялась я. – Разве это не несчастный случай?

Милиционер отложил блокнот и тоном, которым учительница разговаривает со слегка недоразвитым ребенком, заметил:

– Человек подошел, сунул ключ в замок и раз… несчастный случай?

– Ну, может, замкнуло, сломалось!

Больше всего оперативнику хотелось сказать, что шарики сломались в моей голове, но, находясь при исполнении, он удержался и лишь безнадежно махнул рукой. Так и не сумели договориться. И я, забыв расплатиться с Людой, побрела в метро.

Станция «Белорусская-кольцевая» встретила гомоном толпы. Купив несколько лет тому назад беднягу «Пежо», я перестала пользоваться подземкой. И сейчас стояла, как старушка из глухой деревни, в полном обалдении.

Во-первых, совершенно непонятно, как войти. Все засовывают в незнакомые турникеты кусочки картона. Ага, это магнитные билеты, как в Париже. Во-вторых, в сумочке только доллары и кредитная карточка. Пришлось искать обмен. Наконец благополучно спустилась вниз и окончательно потеряла ориентацию. Сколько новых станций построили! Ладно на окраинах. Но в центре! Как ухитрились возвести «Лубянку» и куда подевалась «Дзержинская»?

Поезд, постукивая, вез через темноту. Голова гудела. Думать мешали толпы убогих, больных, погорельцев, протискивающихся по вагону. В Париже моментально бы арестовали «ветерана афганской и чеченской войн», сидящего в инвалидной коляске на подвязанной ноге. И мало кто из попрошаек рискнет появиться на станции «Елисейские Поля» в центре города. Здесь же на «Театральной» в вагон ввалилась неопрятная старуха и, опершись на две палки, поковыляла по проходу, задевая пассажиров дурно пахнущим пальто. На «Тверской» я увидела, как эта бабка, сунув палки под мышку, резво скачет по платформе, торопясь успеть в другой вагон. Стало противно, и от скуки принялась разглядывать сидящих напротив. Землистые лица, грязные сапоги. Баба в вязаной голубой шапке сидела, широко расставив толстые ноги, рядом с ней парнишка с прыщеватым лицом самозабвенно читал книжку. Голая девица на обложке сжимала в хищных руках пистолет. «Несостоявшаяся встреча» – чудесное название. Внезапно в голове пошел мыслительный процесс. А ведь у меня сегодня тоже не состоялась встреча. Странно, но Лена не приехала на Лесную улицу, хотя мы четко договорились. Может, просто забыла?
Глава 27

Домашние с ужасом восприняли кончину «Пежо». Зайка, уставившись на меня своими огромными карими глазищами, сердито сказала:

– Как ты могла допустить такое. Можно ли быть столь безответственной! А если бы дверцу открыла ты!

Ну и что? Меня хоронили бы в баночке из-под йогурта. В ней вполне уместилось бы то, что от меня осталось.

Зайка накапала себе валокордин и позвала Аркадия. Вдвоем дети принялись меня ругать. Ну надо же! Нет чтобы порадоваться, что мать жива. Но это были цветочки. Ягодки созрели к вечеру, когда приехал румяный и улыбающийся Александр Михайлович

– Дорого стоит, – почесал в затылке шофер, – очень далеко ехать.

Ну вполне в провинциальном духе. Вокзальная улица в противоположном конце города.

– Сколько?

– Ой дорого, – продолжал сокрушаться водитель, – к чему тратиться? Садитесь на трамвайчик.

И он ткнул пальцем в небольшую группку замерзших граждан, переминающихся с ноги на ногу.

– Долго ехать?

– На трамвае – часа полтора.

– А на машине?

– Минут десять, но дорого, вам не подойдет.

– Сколько? – прервала я его стоны, ожидая, что мужик сейчас выдаст: «Как минимум сто долларов».

Шофер секунду поколебался, потом еще раз окинул взглядом мою куртку, сумку, сапоги и решил, что может требовать по максимуму:

– Десять рублей.

Едва не расхохотавшись, я села в машину и сказала:

– Действительно дорого, но я тороплюсь.

Задыхаясь и издавая предсмертные стоны, «Жигули» покатили, подскакивая на бесконечных выбоинах. Летом городок, наверное, смотрелся неплохо, но сейчас выглядел ужасно.

Вокзальная улица, длинная и изломанная, оказалась на другом конце Качалинска. Лихо затормозив возле облупившегося двухэтажного барака, машина заглохла.

Я вошла внутрь. Узкий коридор с выкрашенным масляной краской полом встретил закрытыми дверями комнат и букетом всевозможных запахов: щей, перегара, кошачьей мочи. Но сильней всего тут пахло бедностью, даже нищетой.

Я постучалась в первую дверь. Высунулась толстая тетка в застиранном халате:

– Чего надо-то?

– Где найти Полину Нестерову?

– Если под забором не валяется, то у гастронома стоит, – сообщила добрая соседка.

– Комната ее где?

– Последняя слева, – буркнула баба и исчезла.

Я дошла до указанной двери. Она оказалась незапертой. Впрочем, красть здесь было нечего.

Окно, не мытое, пожалуй, лет десять, прикрывала прикрепленная кнопками газета. На подоконнике стояла засохшая герань, вокруг валялись окурки. На круглом столе – черная чугунная сковородка с засохшими остатками чего-то несъедобного. Рядом примостилась щербатая чашка с отбитой ручкой. Кровать с железными спинками и шишечками не застелена, простыни приобрели цвет асфальта. Единственный стул с продавленным сиденьем угрожающе покачивался. На вбитых в стену гвоздях висела одежда хозяйки. Старое драповое пальто с потертым меховым воротником и ярко-красная кофта с игривой надписью «Kiss me».

Я вздохнула и пошла к гастроному искать хозяйку. Возле магазина кучковалось несколько помятых личностей с опухшими мордами.

– За бутылку отведете к Полине Нестеровой? – спросила я.

– Конечно, – засуетился плюгавый мужичонка в кроличьей ушанке, – гони пузырек.

– Сначала баба, потом ханка, – оборвала я его.

– Да вон на ящичках спит.

Я купила мужику жидкость с невероятным названием «Качалинская отличная горькая настойка» и двинулась к ящикам.

На голых фанерках мирно похрапывала в стельку пьяная тетка. Я огляделась по сторонам, соскребла немного снега с ближайшей машины и сунула ей за шиворот. Ноль эмоций. Вокруг захихикали. Одна сердобольная старушка посоветовала:

– Эдак ты ее никогда не разбудишь. Она привыкшая к холоду, на снегу дрыхнет. Если уж очень надо, купи бутылку, открой да к морде поднеси, живо вскочит. Только если она у тебя чего сперла, не надейся, не вернет, моментом любой товар на водку меняет.

Поблагодарив бабульку, я приобрела еще одну «горькую», содрала алюминиевую нашлепку и подсунула спящей красавице. Через секунду на меня глянули такие родные Ларискины глаза… Даже не заглядывая в паспорт, можно было сказать: это Полина. Цвет ресниц, форма бровей – все точь-в-точь как у Ларисы, нет только в глазах искорки, делавшей Люлю столь привлекательной. Взгляд тусклый, почти безжизненный. Легкий интерес возник в мутноватых зрачках, когда они сфокусировались на бутылке.

Баба села на угрожающе дрожащих ящиках, потрясла всклокоченной головой и прохрипела:

– Дай!

В моей богатой мужьями жизни имелся один алкоголик. И я великолепно знала, что тетка, пока не выпьет, невменяема. Протянутую бутылку алкоголичка ухватила твердой рукой и сделала гигантский глоток. Так путник глотает иссохшими губами ключевую воду.

Настойка оказала целительное действие. Полина даже попыталась улыбнуться и просипела:

– Ты кто?

– Ларису помнишь?

– Кого?

– Сестра у тебя была Лариса, помнишь?

– Ты кто?

– Ларису помнишь?

– Кого?

– Сестра у тебя была Лариса, помнишь?

Баба попыталась сосредоточиться, но, очевидно, мысли в голове расползлись, как тараканы, потому что она сказала:

– Да, не помню.

Досадно. От пьяницы еще можно было чего-то добиться, но от кретинки толку никакого. Тетка допила бутылку и через секунду снова захрапела на ящиках. Я постояла несколько минут в задумчивости, затем стала обозревать обклеенный объявлениями фонарный столб. Так, чиним холодильники, пылесосы, телевизоры, уничтожаем клопов, перевозим мебель. Вот оно: выводим из запоя. Я вытащила телефон и набрала номер.

Вскоре к магазину подъехал «рафик» защитного цвета с красным крестом на окнах. Высунулся парень в весьма грязном халате и бодро осведомился:

– Где клиент?

– Здесь, – ответила я и ткнула пальцем в ящики.

Фельдшер вылез и в задумчивости уставился на Полину, потом вынес вердикт:

– Большое поле для деятельности. Дорого станет.

Местные стоны о безумной стоимости услуг начали меня раздражать:

– Сколько?

– Двести рублей.

– Ладно.

– А то и двести пятьдесят, – заломил парень, почуяв выгодного клиента.

– Хорошо, – согласилась я, – но надо, чтобы девушка пришла в себя и смогла доехать до Москвы. И еще, учти, поезд в три часа дня.

– Девушка-розанчик, душечка-бутончик, – запел похмельщик, втаскивая безжизненную Полину в «рафик».

Выслушав тягостные инструкции, я, кряхтя, взяла прибор и мелкими перебежками потащилась искать такси. В прошлый раз математик был более галантен и довел до машины, но сейчас предпочел остаться дома. Оно и понятно. С неба сыпалась ледяная крошка, по земле разливалась грязная каша, ветер противно задувал под куртку, и я подумала, что идти к машине, если не близко, следует в пальто или шубе. Куртка хороша, когда сразу запрыгиваешь в теплый салон. Да и обувь не годится: коротенькие ботиночки на тонкой подметке. Придется купить военные ботинки на платформе.

Дома я, к счастью, не попалась на глаза никому из детей и спрятала дешифратор в гараже. Завтра поеду в «Пиккадилли».

Но на завтра планы резко изменились.

Около часа позвонил Степка и принялся, как кот вокруг горячей каши, ходить кругами:

– Как дела?

– Спасибо, хорошо. А ты как?

Приятель замялся и сказал:

– Просто чудесно. Только погода плохая.

Посудачив минут пять о циклонах и антициклонах, я решила облегчить Степкину жизнь и спросила в упор:

– Говори, зачем звонишь?

– Наверное, это все не очень вовремя, и ты сочтешь меня бесчувственным чурбаном, – заюлил Войцеховский.

– Давай короче.

– Завтра мы с Полей подаем заявление в загс.

Вот уж новость так новость. Правда, штампа в паспорте им придется ждать целый месяц, и время еще есть.

– Подъезжай завтра к пяти, – продолжал Степка, – регистрация в восемнадцать тридцать.

– Как регистрация? – ужаснулась я. – Вы же только заявление несете!

– А я договорился с заведующей, чтобы нас тут же и расписали. Чего канителиться? Правда, там очередь, но она ради нас останется после работы, поэтому и время такое дикое – полседьмого вечера.

Я треснула трубкой о рычаг и понеслась ловить такси.

Коридоры 18-й больницы – унылые, кишкообразные помещения, застеленные протертым линолеумом. По ним, зябко кутаясь кто в халат, кто в платок, бродили больные. Единственный телевизор в холле, черно-белый «Рубин», показывал очередное «мыло», и возле экрана сидели на железных стульях безвозрастные женщины. Светлана Александровна пила в ординаторской кофе. Мы поболтали минут пять, и она пошла за Полиной. От нечего делать я подошла к окну и выглянула на улицу. На снегу бродили встрепанные вороны. Птицы рылись в помойке, выискивая съестное.

Дверь кабинета стукнула. В комнату вошла Лариска. Только похудевшая на двадцать килограмм. Тот же рост, те же глаза и нос, крупный рот. Вот только волосы подвели – пережженные дурацкой химической завивкой и редкие, они совершенно не походили на роскошные Ларкины кудри. Хотя на такой случай имеются парики.

Полина секунду постояла у двери, потом неуверенно сказала низким, хриплым голосом:

– Это вы меня в эту тюрягу укантропупили?

– Хочешь тысячу долларов? – спросила я в лоб.

Полина принялась пересчитывать сумму на бутылки, потом, ошеломленная радужными перспективами, осторожно осведомилась:

– Чего делать надо?

Я поудобней устроилась на жестком больничном стуле и принялась обрисовывать ситуацию. Пришлось нелегко. Мозги женщины, совершенно проспиртованные, отказывались ей служить. Еле-еле воткнула в ее глупую голову нужные сведения. Узнав, что ничего криминального от нее не требуют, Полина согласилась, и мы начали действовать.

Для начала я велела ей надеть привезенные вещи. Специально подобрала их в Ларискином стиле – черные брюки и ослепительно красный пуловер. Уши у Полины оказались не проколотыми, и от серег пришлось отказаться. Коротенькие сапожки на каблуке, красивый кулон с цепочкой. На голову нахлобучили парик. Лицо я покрыла светлым тоном и подкрасила глаза. Губы не тронула. Люлю редко пользовалась губной помадой. В качестве завершающего штриха опрыскала женщину духами «Коко Шанель». Любимый Ларисой запах поплыл по ординаторской. Я отступила на пару шагов и залюбовалась достигнутым результатом. Да, одень пенек, будет как майский денек.

К Войцеховским прибыли ровно в пять. Велев Полине ждать условного знака, я вошла в дом. В гостиной в светло-бежевом костюме сидела невеста. Меня опять поразило несоответствие элегантной одежды и вульгарного макияжа. Рядом топтался обряженный в вечерний костюм жених. Я оглядела присутствующих: все те же лица. Что ж, это к лучшему, что собрались только свои.

– Дашка, – возбужденно закричал Петька, – вот новость так новость!

Я совершенно не разделяла ни его энтузиазма, ни его радости, поэтому сказала:

– Новость, конечно, удивительная. Всего сорок дней прошло после смерти Ларисы, а у вас свадьба.

Степка покраснел как рак, а невеста даже не вздрогнула. Мило улыбнувшись, она спокойно смотрела перед собой.

– Живым жить, – вздохнул Кирилл, – жаль Люлю, но у Степы ребенок, бизнес; ему, не в пример тебе, деньги с неба не упали. Одному трудно со всем справиться. Я, например, очень рад, что он нашел себе такую очаровательную жену. И, вообще, Дарья, на свадьбе принято дарить подарки, а не говорить гадости.

Ах, так! Ну погоди, доктор.

– Подарок здесь, – спокойно сообщила я, – сейчас придет.

Отодвинув занавеску на окне, я помахала рукой и с удовлетворением увидела, как Полина вылезла из такси и направилась к дому. Вошла в холл, сняла пальто, приблизилась к двери гостиной и… раз, распахнула ее. Эффектный вход.

Уставившись на вошедшую, Степка слегка прибалдел, потом робко спросил:

– Вы кто?

– Это мой подарок, – сказала я как могла спокойно, – познакомься, пожалуйста. Младшая сестра Ларисы – Полина.

Невеста вскочила на ноги, но я была начеку и быстренько схватила ее за руку:

– Нет, Мариночка, вам еще следует объяснить весь маскарад.

Петька растерянно переводил взгляд с одной женщины на другую и бормотал:

– Ничего не понимаю.

– И понимать-то нечего, – сообщила я, – съездила в Качалинск и привезла вам настоящую Полину. А то Степка собрался жениться на мошеннице. Прошу любить и жаловать, Марина Коваленко, авантюристка. Судима по 147-й статье, как брачная аферистка. И никакой она не ветеринар, а просто собачий парикмахер. Спасибо Марусе, она сомнения в моей душе поселила.

– Но у нее же паспорт на имя Полины Николаевны Нестеровой, – тихо произнес Степка, – и завещание.

– Кирилла мы знаем лет десять, – сказала Анна, – а вот с Дианой дружила со школьной скамьи. Мне ее всегда было жалко: некрасивая, характер отвратительный. Мужики, правда, вокруг постоянно вились, но замуж не звали. И тут папа… Знаете, кто у нее папа?

– Миллионер, – ответили мы хором.

Анна усмехнулась:

– Это только одна сторона медали. Хотите, расскажу о второй?

Еще бы! В какой компании откажутся узнать всю подноготную?

Дианин папа, мелкий инженер, кандидат наук, тихо сидел в каком-то НИИ, получая грошовую зарплату. Неприметного сотрудника постоянно обходили премиями, заказами. Не поставили в очередь на машину и квартиру, не говоря уже о даче. Кончилось тем, что жена ушла к другому, более удачливому. Диана, к тому моменту уже взрослая, осталась с отцом. Таким образом, у папеньки прибавилась еще одна головная боль. Девица на выданье. Но женихи не спешили свататься. Особой красотой молодая женщина не отличалась, была вздорной, сварливой, терпеть не могла заниматься домашним хозяйством. В приданое этому райскому плоду давали двухкомнатную «распашонку» в Новых Черемушках, правда, вместе с еще довольно молодым папой, и золотое кольцо с искусственным рубином. Годы шли, а муж все не маячил на горизонте.

И тут приключилась перестройка. Тишайший Дианин папка, хорошо владеющий английским и знавший толк в математике, решил торговать компьютерами. Вдвоем с приятелем зарегистрировали фирму, и неожиданно дело пошло. Да так успешно, что все только диву давались. Через какое-то время на тихого, безропотного папаньку стала наезжать некая организованная структура. Бывший инженеришко не дрогнул, нанял ходивших без дела спортсменов и отбился, чем вызвал к себе уважение. Дальше события понеслись стремительно, и через год кандидат наук сообразил, что не только возглавил крупное объединение по торговле компьютерами, составляющими и программными продуктами, но имеет под началом несколько групп вооруженных боевиков. Ездит папашка на бронированном джипе. Смотреть без слез невозможно, как он вылезает из роскошного салона, в индийских джинсах, ботиночках «прощай, молодость» и дешевеньком китайском свитере. Почтительная охрана провожает его до дверей все той же «распашонки». Правда, подъезд теперь отремонтирован, лестница устлана ковровой дорожкой, а жильцы молются на разбогатевшего соседа. Папашка не жадный и охотно ссужает всех деньгами, часто забывая истребовать долг.

Жизнь Дианы тоже изменилась. Отец поселил ее в роскошных апартаментах, купил авто и достал мужа. Где он раздобыл Кирилла, не известно никому. Но через три дня после свадьбы рядовой терапевт из обычной районной поликлиники стал заведующим отделением в суперпрестижной поликлинике Литфонда, где лечились писатели, актеры, академики и члены их семей. Через месяц на свет явилась готовая диссертация.

Обладая всеми благами жизни – квартирой, дачей, машиной, счетом в банке, доктор тем не менее нищий. Все приватизировано и записано на Диану. Случись развод, он уйдет с тем, с чем пришел. Этот факт удерживает его от радикальных поступков. Он смиренно терпит жену, старается не замечать ее постоянных заигрываний с другими мужчинами. А кавалеров и женихов у Дианы теперь столько, что она может, выстроив их, успешно отразить атаку Кантемировской дивизии. Несколько раз женщина выгоняла Кирилла из дома, собираясь разводиться. Но добрейший папка проявляет в этом вопросе несвойственную жесткость, пугая дочь лишением щедрого денежного содержания. Работать Диана не хочет, да и не умеет, потому приходится слушаться. Живут они вместе уже десять лет и выработали своеобразный консенсус. Во всяком случае, всерьез не ругаются, любви друг от друга не ждут и вполне довольны сложившимся положением.

– Что же, – сказал Серж, – возможно, именно такой брак и бывает счастливым и страстная любовь тут совсем ни при чем?
Глава 29

Вечером следующего дня, сгибаясь под тяжестью дешифратора, я вползла в «Пиккадилли». Пудель бросился мне навстречу, велев охраннику взять сумку. Парень дернул кожаные ручки, крякнул и с уважением поглядел в мою сторону. Отказавшись от ужина, я сразу прошла наверх. На этот раз Пусик не присылал «клубнику», и я спокойно дождалась двух часов ночи.

То ли руки не дрожали, то ли научилась пользоваться отмычками, но дверь поддалась сразу, словно не была заперта. На сей раз в номере пахло дорогими сигаретами, и я с трудом сдержала кашель. Стараясь не шуметь и отчаянно завидуя Никите, я подтащила неподъемный прибор к столу и, отдуваясь, подключила его. Какое-то время ничего не происходило, потом вдруг… раз и компьютер вывесил свои значки.

Вот это да! Ай да Николай Марленович! А я-то какая молодчина, не хуже, чем у Никиты, получилось.

Зашла в «портфель» и обнаружила кучу каких-то документов. Так, здесь разбираться не стану, сначала скачаю всю информацию на дискету. Пару минут спустя засунула готовую дискету в нагрудный карман джинсовой рубашки, отсоединила дешифратор, запихнула в сумку и совсем уже собралась уходить, как дверная ручка принялась дергаться, и раздался голос Кирилла:

– Черт, я же не запирал дверь!

Так вот почему она так легко открылась! Доктор сегодня здесь и все это время провел либо в ресторане, либо в сауне. И теперь, естественно, хочет попасть в номер, а здесь я, и спрятаться негде. Меня прошиб холодный пот, а врач уже негодующе взывал в телефон:

– Пусик, неси немедленно запасной ключ, дверь захлопнулась.

В полном ужасе я открыла окно и выглянула. Второй этаж, внизу сугроб. В коридоре раздался голос Пуделя:

– Сейчас, сейчас, вот ерунда какая.

Делать нечего, сначала вниз полетел дешифратор, за ним и сама «Никита«. Это только в кино герои, выпрыгивая с седьмого этажа, слегка приседают и моментально бегут дальше. Я же шлепнулась, как кусок сырой печенки, и потом ползком, таща за собой тяжеленную сумку, переместилась поближе к стене. На улице темнота, авось не заметят. Сверху раздался голос Пусика:

– Все понятно, вы не закрыли окно. Ветер дунул, сквозняк, дверь и захлопнулась.

– Я не открывал окна, – сообщил Кирилл.

– Значит, уборщица вытирала между рамами и не закрепила щеколду, – пояснял Пусик, – ветер дунул – окно открылось, дверь хлопнула.

Над моей головой раздалось поскрипывание, мужчины закрыли окно. Я перевела дух и попробовала двинуться в сторону улицы. Не тут-то было, ступни словно отсутствовали. Во всяком случае, не собирались мне подчиняться. Я поглядела вниз и поняла, в чем дело. Зимние сапожки на натуральной цигейке остались в номере. Я сняла их, чтобы не топать в коридоре, и вот стою сейчас на январском морозе, в снегу, в тоненьких колготках «Омса-велюр» и без шубы, оставшейся у меня в номере. Постанывая, доковыляла до проспекта и наткнулась на патруль.

В этот момент послышался шум открывающейся двери, и звонкий, странно знакомый голос спросил:

– Кирилл, ты дома?

Не помня себя от ужаса, я нырнула под кровать и затаилась между грифонами. Зацокали каблуки, и в спальню, звеня цепочками, влетела хозяйка «Бабочки». Я глядела на нее через узкую щель между свисающим покрывалом и ковром. Женщина чувствовала себя абсолютно свободно. Она скинула башмачки на ужасающе высокой шпильке и с наслаждением пошевелила пальцами. Потом, сразу став ниже ростом, стащила черные брючки, сняла множество цепочек и пуловер. Настал черед парика. Черная прическа «а-ля паж» шлепнулась на тумбочку, и дама удалилась в ванную. Послышался плеск воды и пофыркиванье. Спустя пару минут она вновь появилась в спальне, вытирая полотенцем лицо. Я смотрела во все глаза, чувствуя, что сейчас потеряю сознание.

Она вытащила из шкафа элегантный синий костюм, потом лодочки. Пару раз взмахнула массажной щеткой, вспушив длинные белокурые волосы, интеллигентный макияж заменил боевую раскраску бандерши. Передо мной, удовлетворенно разглядывая себя в зеркале, стояла Ленка, племянница Лариски, невеста Сержа, без пяти минут кандидат психологических наук.

Девушка вытащила из сумочки телефон:

– Кирилл? Я ухожу, кстати, ты забыл закрыть дверь на замок.

Очевидно, Кирилл стал возражать, потому что девушка сердито оборвала его:

– Говорю же, не запер. Только что пришла, а дверь открыта. Надо поаккуратней. Соседи-то волки. Зайдут и сопрут, что увидят. Ладно, я в институт.

Засунув телефон в сумку, Ленка двинулась к входной двери, распространяя аромат французских духов. Наконец щелкнул замок.

Полежав еще пару минут для надежности, я выползла из-под кровати. Вот это да! Значит, «Бабочка» принадлежит Ленке! Интересно, знает ли об этом Серж? Скорей всего, это не он содержит девушку, а она его. Понятно теперь, откуда деньги на эксклюзивные шмотки, драгоценности и косметику! И потом, с кем она живет: с психологом или доктором? Или сразу с обоими? Однако, сколь ни ошеломляющим было открытие, следовало побыстрей убраться отсюда. Как бы не появился Кирилл, проверить, все ли в порядке в квартире.

Но выйти оказалось намного трудней, чем войти. Замок оказался из тех, что запираются снаружи и изнутри, хитрая импортная система. Отмычки проворачивались в скважине, а толку никакого. Промучившись целый час, пошла на кухню попить воды. Ужасно хотелось закурить, но боялась дымить, вдруг вернувшийся хозяин учует запах чужих сигарет.

Налив воды, подошла к окну и, выглянув на улицу, похолодела от ужаса. Возле подъезда затормозил «Мерседес» Кирилла. Оставалось только одно.

В два прыжка, как заправская кенгуру, я рванулась в спальню и нахлобучила на голову парик. Потом натянула поверх своей кофты противно пахнущий чужими духами черный пуловер, обвесилась десятком цепочек. Так, теперь делаем жуткий макияж. Дверь заскрипела. Схватив сапожки, я влетела в ванную и заперлась на щеколду. Кирилл повозился у вешалки и толкнулся в дверь ванной.

– Погоди, – сказала я Ленкиным голосом.

– Ты не ушла, – скорей констатировал, чем удивился мужчина.

Я намазала лицо густым слоем тональной пудры цвета загара, намалевала жуткие оранжевые губы, нацепила закрывающие пол-лица очки-блюдца. Теперь сапожки. Проклятье! У девчонки нога как у Золушки, 35-й размер, не больше. А у меня полный 38-й. Однако альтернативы нет. Скрючив пальцы, кое-как втиснулась в замшевые копыта и, облившись стоящими на полочке духами, выпала из ванной. В коридоре и холле темновато, фигуры у нас примерно одинаковые, только у Ленки грудь побольше. Авось не заметит.

Покачиваясь на страшно неудобных шпильках, я дошла до входной двери. Из кухни выглянул Кирилл:

– Думал, ты в институт собралась.

Я отрицательно покачала головой, снимая с вешалки куртку.

– К Сержу поедешь?

Я кивнула.

– С Мариной проблема решена.

Я опять кивнула.

– Тогда положи на место.

И он бросил небольшой пакетик. Я поймала его и, не говоря ни слова, сунула в карман.

– Чего все молчишь? – изумился доктор.

– Горло болит.

– Давай посмотрю.

Только этого не хватало. Я открыла дверь, вышла на площадку и просипела:

– Некогда.

Кирилл с недоумением поглядел мне вслед:

– Куртка новая?

Но тут, на счастье, приехал лифт, и я, помахав рукой, быстренько махнула в кабинку. Из подъезда постаралась выйти бойким шагом, вдруг он смотрит в окно. Но проклятые замшевые ботиночки жали так, будто сделаны из железа. Еле-еле добралась до угла и, поймав машину, моментально сняла «испанские сапоги». В изнеможении пошевелила онемевшими пальцами. Дома, растянувшись на диване, вновь обрела способность мыслить. В сверточке, который мне бросил Кирилл, оказалось две кассеты. Я воткнула одну в магнитофон. Из динамика полился незнакомый голос. Вяло и отстраненно мужчина повествовал о том, как, задавив ребенка, оставил его умирать на дороге. Вторая запись принадлежала женщине и содержала признание в супружеских изменах.

Вот, значит, как! Ленка таскает кассеты, Кирилл переписывает, а проституток они отправляют за деньгами. Ловко придумано. Интересно, Лариска узнала всю правду или только часть ее? Кто из двоих засунул в капсулы стрихнин? И потом, что значит «проблема с Мариной решена»?

Любопытство грызло меня. Мошенница любит деньги. Если предложить ей хорошую сумму, может, выдаст сообщника?

Кряхтя, я слезла с дивана и сунула стертые ноги в удобные, растоптанные кроссовки. Боже, какое блаженство! Недаром бабушка любила приговаривать: платье покупай на размер меньше, туфли на размер больше.

Со второго этажа послышался негодующий Манин крик:

– Опять напился как свинья.

Это она про попугая. На прошлый Новый год господин Жильбер в Париже, видя страсть девочки к животным, презентовал ей Коко. Милейшая птица, ласковая, послушная, гадит только в клетке. Смело можно отпускать летать по всему дому. Но, к сожалению, попугай достался нам законченным алкоголиком. Узнали мы о его пагубной привычке еще тогда, за праздничным столом. Прелестнейший Коко сел на бокал шампанского, засунул туда голову с крючковатым клювом и принялся, постанывая от восторга, поглощать сладкую жидкость.

Пока ехали до больницы, ждала, что Марина вновь откроет глаза. Но опухшие веки со сгоревшими ресницами оставались недвижимыми. В какой-то момент доктор пробормотал что-то невразумительное. Шофер врубил сирену, и мы без остановок понеслись по улицам. Несчастная скончалась в двух минутах езды от больницы. Ее потащили куда-то в глубь коридоров. Я бежала за носилками, но вскоре медики исчезли за дверью с надписью «Реанимация». Мне оставалось только плюхнуться на какой-то железный прибор у входа и перевести дух.

Ужасные муки совести терзали меня. Я, и одна я, виновата в том, что бедная женщина умирает сейчас за этими дверьми. Зачем уличила ее прилюдно в мошенничестве? Ведь если бы пришла к ней домой, объяснила, что знаю правду…

Двери с треском распахнулись, и вышла девушка в голубой хирургической пижаме и такой же шапочке.

– Вы привезли пострадавшую?

– Она жива? – ответила я вопросом на вопрос.

– Пока да.

– А какой прогноз?

Медсестра нахмурилась:

– Мертвых воскрешал только Христос. У вашей родственницы ожог почти шестидесяти процентов тела, переломы тазобедренного сустава и лодыжки, черепно-мозговая травма, отравление угарным газом. Вполне достаточно, чтобы прямо сейчас отправиться на тот свет. Нам нужен медицинский полис.

– У меня его нет, – растерялась я.

– Так привезите, надеюсь, она москвичка?

Я смотрела на ее профессионально-спокойное лицо. Конечно, работая в таком месте, ко всему привыкаешь. И все же! Еще не так давно мы от души сочувствовали американцам. Говорили, что их врачи – бездушные и алчные существа, для некоторых главное – кредитоспособность больного. И вот, пожалуйста!

– А если иногородняя, вы выбросите ее из больницы?

– Не говорите глупостей, – обозлилась девушка, – просто нужен полис. Медицина сейчас страховая.

Ага, от слова «страх». Я порылась в сумочке и вытащила пару купюр.

– Отдайте доктору и медсестрам. Если не найдем полиса, оплатим пребывание в больнице. Понимаете, в квартире взорвался газ, скорей всего, документы сгорели.

Медсестра спокойно взглянула мне в лицо:

– Оплата производится через кассу. Первый этаж, комната 12. Не надо оскорблять дежурную бригаду, совать нам деньги. Все, что нужно, сделают и так. Или вы думаете, что за мзду будем больше стараться?

Да, именно так я и думаю, но не говорить же это вслух.

Строгая девица вздохнула:

– Найдете полис – хорошо, не найдете – идите в поликлинику по месту жительства, дадут дубликат. И не предлагайте доллары медперсоналу. У нас это не принято.

Она ушла, а я осталась стоять с раскрытым ртом в коридоре. Ничего не понимаю! Может, в этой клинике работают монахи?
Глава 30

Я просидела в больнице долго. Чуда не произошло. В десять вечера Марина скончалась. Поймав такси, я поехала домой. Как же мне было тяжело! На душу словно камень лег. Я даже расплакалась, но, подъезжая к дому, утерла слезы. Не стану ничего рассказывать домашним. Поднимусь быстренько наверх и лягу в постель.

На следующий день я чувствовала себя совершенно разбитой. Проспала до обеда и еще сонная спустилась вниз, когда Маня приехала из лицея.

– Вот сегодня точно посидишь со мной, – возликовала она, – в академии полы не высохли.

Я помотала головой:

– Делай уроки, мне надо съездить в магазин.

Мне просто необходимо было восстановить душевное равновесие, и я прибегла к испытанному методу. Сначала отправилась в Дом книги «Молодая гвардия» на Полянке и скупила почти весь ассортимент детективов, затем пошлялась по ГУМу, приобретя кучу ненужных вещей. Завершила поход в любимом «Макдоналдсе». Короче, пробыла в городе до одиннадцати, пришла в себя и даже захотела спать.

Но уснуть в эту ночь так и не пришлось. В холле встретили взбудораженные Зайка и Аркадий. Перебивая друг друга, они принялись выкладывать страшные новости.

Марусе позвонили из Ветеринарной академии и сообщили, что занятия все же состоятся. Обрадованная девочка попросила Зайку довезти ее до метро. Как всегда, около десяти Кешка подъехал к академии и с удивлением узнал, что в здании на втором этаже покрыли паркет лаком и лекции отменены.

Решив на всякий случай проверить, так ли это, сын побродил по первому этажу, но Мани не нашел. На втором этаже вообще никого не было и сильно пахло лаком. Встревоженный Кешка явился домой. Они с Зайкой подумали было, что Маня приехала в академию и, узнав, что семинара не будет, отправилась к Чаловым или Хейфецам в гости. Странно только, что никому не сообщила об этом по телефону. Ни Оля, ни Саша не видели Маню.

– Может, Машка возвращалась домой и попала в аварию? – предположила Зайка. – Или пошла куда-нибудь, а нам сказала, что идет на занятия.

Я заметалась по комнате. Маруся никогда не врет, вообще никогда. С самого детства – может надуться, но скажет правду. Промолчать, утаить информацию – сколько угодно. Соврать – нет. Раз сказала в академию, значит, туда и поехала. К тому же мы запрещаем ей пользоваться такси, а тем более частниками, хотя деньги у нее всегда есть. Мы не раз обсуждали, что делать в случае нападения грабителя. И я знала, дочь не станет сопротивляться, а отдаст сразу серьги, колечко и кошелек. Для насильников у нее припасен электрошокер. Запрещенная в России, но весьма эффективная электрическая дубинка. Аркашка привез из Америки три штуки. Маленькая, чуть больше карандаша, она поражает ударом тока. Заманить Машку куда-нибудь невозможно. Никакими посулами. Она слишком умная и с посторонними никуда не пойдет, если даже пообещают показать коллекцию Барби.

Выпив залпом полстакана виски, я позвонила дежурному по городу. Тот официально сухим голосом велел обратиться в бюро несчастных случаев, но все же поинтересовался:

– Сколько лет девочке?

– Тринадцать.

– Не надо волноваться, скорей всего, загуляла с мальчиками.

Да не гуляет Манька ни с какими мальчиками! Всех ее кавалеров – Дениску, Мишку и Сережку – после девяти не выпускают из дому.

Дрожащей рукой я стала тыкать в кнопки. В бюро трубку взяли на тридцатый звонок.

– Алле, – прогнусавил раздраженный голос.

– Девочка пропала.

– Как выглядит?

– Полненькая, волосы русые, глаза голубые, тринадцать лет.

– Особые приметы?

С трех часов дня мы почти молча сидели у телефона. Как назло, он просто разрывался. Сначала позвонила классная руководительница, чтобы узнать, что с Марусей. Я наврала про грипп. Потом, словно почуяв беду, объявилась Наташка из Парижа. Ее трудно обмануть, подруга по голосу все чувствует, поэтому с ней фальшиво-бодро поговорила Зайка, сообщив, что я в гостях и вернусь поздно. Затем начали трезвонить знакомые. Восемь человек подряд! И каждый выражал желание именно сегодня вечером прибыть в гости. Пришлось пугать всех неведомой заразой с высокой температурой, приключившейся сразу у всей семьи.

Ровно в 22.00 раздался долгожданный звонок. Я взяла трубку и попыталась придать голосу твердость:

– Слушаю.

– Дашуньчик, – затрещала трубка, – сто лет с тобой не говорила…

Это была старая институтская подружка. Она болтала без умолку, а я в ужасе глядела на часы: 22.05, 22.10.

Тут Зайка выхватила трубку.

– Хватит болтать, надоела, дура. И не звони больше.

Не успели мы перевести дух, как вновь зазвонил телефон. На этот раз знакомый бесполый голос недовольно сказал:

– Не держите слова, мадам.

– Простите, случайный звонок.

– Вы готовы?

– Да.

– Значит, так. Садитесь в машину сына. Одна, без сопровождающих. Деньги положите в хозяйственную сумку. Доедете до 20-го километра Минского шоссе. У поворота на Баковку остановитесь и ждите. Вам позвонят в 23.00. Не занимайте телефон. Предупреждаю, едете одна, без сына и невестки. Никакой милиции. Не послушаетесь – пеняйте на себя.

– Ехать далеко, дорога плохая, могу не успеть.

– Ваши проблемы.

Я понеслась в гараж. Дорога, как назло, словно маслом намазана, жидкая грязь со снегом летит на ветровое стекло. «Вольво» – машина большая, не то что юркий «Пежо». Кое-как выехав из гаража, я, молясь всем известным святым, понеслась по шоссе. И, конечно, меня моментально остановил гаишник. Откуда только он взялся, хорошо помню, что здесь никогда не было поста. Как теперь выкручиваться, доверенности на вождение «Вольво» нет!

Мордастый милиционер потребовал права. Внимательно изучил их и спросил:

– Куда следуете?

– 20-й километр Минского шоссе, – не без удивления ответила я.

Постовой помахал жезлом.

– Езжайте, только аккуратно. Дорога – стекло.

Хранимая этим дружеским, совершенно неожиданным от стража порядка замечанием, благополучно добралась до нужного поворота за пять минут до назначенного срока. В 23.00 запикал мобильный.

– Где находитесь?

– На повороте.

– Прекрасно. Теперь налево, через поселок Переделкино, попадете в Солнцево и на Юго-Запад столицы. Остановитесь у метро «Юго-Западная». Звоню в 23.30.

Я завела мотор и поехала по узкой и темной, спасибо хоть асфальтированной, дороге. И снова, возле железнодорожного переезда, тормознул патруль. Что сегодня творится, столько милиции на улицах!

Сержант равнодушно проверил права, велел выйти из машины и открыть багажник. Осветил фонарем аккуратно уложенную запаску, огнетушитель, аптечку и спросил:

– Куда следуете?

– Метро «Юго-Западная». А что, сегодня открыли сезон охоты на «Вольво»?

Сержант с абсолютно каменным лицом захлопнул крышку багажника и сурово проговорил:

– Проезжайте.

Кое-как разобралась в дорожных указателях, добралась до метро и запарковалась у ларьков. Не успела стрелка часов прыгнуть на 23.30, как зазвонил телефон. Точный, мерзавец.

– Где стоите?

– На углу улицы 26 Бакинских Комиссаров.

– Так, следуйте по Ленинскому проспекту до Октябрьской площади, потом мимо кинотеатра «Ударник», по Тверской, Ленинградскому проспекту до метро «Аэропорт». Звоню в 0.30. И без глупостей, слежу за вами.

Он что, будет меня по всему городу гонять?

У Дома мебели опять наткнулась на гаишника. На этот раз спустила стекло и крикнула:

– Еду к метро «Аэропорт», абсолютно трезвая.

Милиционер, не спрашивая права, зачем-то поглядел на номерной знак и сказал:

– Давай, двигай!

В другой день столь странное поведение московских постовых могло озадачить, но сегодня голова была забита другими мыслями. Через пятьдесят минут, отдуваясь и чувствуя, как онемели от напряжения плечи, остановилась возле площади с памятником.

Похититель не заставил себя ждать:

– Теперь в первый переулок направо и выедете к Ленинградскому рынку. Машину поставьте у входа в универмаг. Дальше пойдете пешком на территорию оптовой ярмарки. Поставите сумку между контейнерами 9 и 8.

– А Маша?

– Будет ждать на выходе у ворот.

– Ну уж нет! Деньги отдам, только когда увижу ребенка.

– Мадам, – бесстрастно сказал голос, – не спорьте, иначе рискуете вообще никогда не увидеть дочь. Встреча через полчаса.

Я вытащила носовой платок и, размазывая остатки макияжа, вытерла вспотевший лоб. «Вольво» тронулся с места, но тут подъехал патруль.

– Ваши права.

Я молча протянула документы.

– Куда следуете?

– На Ленинградскую оптушку.

Патруль включил сирену и умчался. Помешались они сегодня, что ли? Никто денег не попросил. Что же творится в родимом Отечестве или их так напугало заявление министра МВД о борьбе с коррупцией?

Припарковав машину у темного универмага, я по узкой дорожке дошла до оптовки. Стояла пронзительная тишина. Ни единый звук не доносился с территории ярмарки. Не лаяли собаки, не мяукали кошки, не матерились бомжи. В эту ужасную январскую погоду все забились по щелям и крепко спали. Только я стояла посредине оптовки в промокших ботинках, сжимая в оцепеневших руках хозяйственную сумку со ста тысячами долларов.

Нужные контейнеры оказались как раз в центре небольшого прохода. Я положила между ними сумку и быстрым шагом двинулась к воротам, от которых ко мне молча метнулась знакомая фигурка. Схватив Маню в объятия и вдохнув ее знакомый детский запах, я едва не разрыдалась, но тут на ярмарке внезапно вспыхнул свет, и чей-то голос загремел откуда-то с неба:

– Всем лечь на землю, руки за голову, ноги на ширину плеч. Вы окружены.

Кирилл Торов родился в небольшом селе Ленинградской области. Отца не помнил, тот умер, когда мальчику исполнилось два года. Мама – учительница математики, растила сына одна. Она панически боялась, что Кирилла заберут в армию. Но страхи оказались напрасными. Сын легко поступил в Ленинградский медицинский институт и великолепно учился до третьего курса. Но тут стряслась беда. Как-то раз в общежитии Кирилл повздорил с соседом по комнате. Началось с ерунды, а кончилось дракой. В пылу сражения Торов толкнул приятеля, тот поскользнулся и при падении ударился головой. В первый момент будущий медик даже не понял, что сосед мертв. Оказалось, убить человека можно за одну секунду. По счастью, дрались они на глазах у других студентов, и те на суде в один голос твердили о непредумышленности поступка. Сам Кирилл глубоко раскаивался и горько плакал. Все это произвело на судью впечатление. В результате приговор оказался до смешного мягким – два года общего режима. Торова отправили в Бологое. Мама-учительница прислала сыну за все время всего одно письмо. «Ты не оправдал моих надежд, – писала она аккуратным почерком на тетрадном листе, – навлек позор на семью, ты мне больше не сын». Она ни разу не приехала к нему и не передала даже пачки печенья.

Колония – тяжелое испытание для молодого парня, попавшего на скамью подсудимых по неосторожности и глупости. Вдвойне трудно, когда отворачиваются родственники. Первое время парень чуть не плакал, когда «коллеги» притаскивали сумки с продуктами или получали письма. Потом обозлился и научился кулаками отбивать у зеков сигареты, чай и колбасу. Начальник лагеря, узнав, что Торов недоучившийся врач, отправил его работать в санчасть. И здесь судьба подкинула мальчишке козырную карту. Санитаром в местной больничке числился непонятный человек – Иван Георгиевич Петухов. С фамилией этому зеку явно не повезло, но никто из «сидельцев» не смел и помыслить назвать его петухом. Начальник лагеря и воспитатели вежливо раскланивались с замухрышистым мужичонкой, и скоро Кирилл понял, что именно Петухов негласный хозяин зоны. Неизвестно за что, но Иван Георгиевич полюбил Кирилла.

– Держись подальше от урок, – поучал он парня, угощая неслыханным деликатесом: бутербродом с маслом и сыром, – отсидишь свое, пойдешь учиться.

Полтора года Петухов держал при себе «студента», так прозвали на зоне будущего врача. Но, отбыв срок, прежде чем выйти на свободу, очевидно, шепнул кому надо пару слов, потому что к юноше никто не привязывался. Через месяц после освобождения Ивана Георгиевича Кирилл получил первую посылку с воли: картонный ящик с сахаром, маслом, сигаретами, чаем и сухой колбасой. На дне лежали два куска мыла, пара белья, носки и тренировочный костюм. Озлобившийся парень рыдал, как ребенок. Затем стали приходить письма. Крупным, четким почерком мужчина писал о незамысловатых новостях и передавал приветы. Рядом с подписью всегда стояли телефон и адрес.

Ясное дело, что после освобождения Кирилл приехал в Москву, в небольшую квартирку на Песчаной площади. Через пару дней он понял, что Ивана Георгиевича ценят не только на зоне. Один телефонный звонок, другой – и Кирилла зачислили в медицинский институт на третий курс, дали общежитие. Еще звонок, и вот в руках у Кирилла абсолютно чистый паспорт, без каких-либо пометок.

– Никому не рассказывай о судимости, – наставлял Петухов, – в случае чего говори, что из Ленинградского меда выгнали за неуспеваемость, потом попал в армию. А теперь взялся за ум и хочешь учиться.

Парень слушался наставника беспрекословно. Успешно продирался сквозь частокол знаний. Когда на пятом курсе он показал Петухову зачетку с одними «отлично», тот крякнул и похлопал любимца по плечу, а вечером повез к милейшей старушке – Евдокии Петровне. За небольшую сумму баба Дуся готова была признать Кирилла внуком и прописать к себе. Кому и сколько заплатил Иван Георгиевич, неведомо, но к лету Кирилл уже преспокойно проживал у «бабушки».

Затем жизнь слегка дала крен. Петухова, которого Кирилл уже считал своим отцом, снова посадили. На этот раз он загремел за Урал. Молодой доктор регулярно посылал посылки, каждые три дня писал письма и в положенный срок приехал на свидание. Иван Георгиевич глянул на Кирилла и сказал:

– Я в тебе не ошибся. Уж очень ты на моего погибшего сына похож.

Время шло, мотал срок Иван Георгиевич, работал в поликлинике Кирилл. Но тут грянула перестройка. Ворота лагерей распахнулись, Петухов вышел на свободу. Неожиданно оказалось, что у него припрятана тугая копеечка. Как по мановению волшебной палочки появилась шикарная квартира, дача, автомобиль, а сам урка начал заниматься торговлей и превратился в уважаемого коммерсанта.

Как-то раз вечером он позвонил Кириллу.

– Тебе пора жениться, – сообщил благодетель, – и невеста есть подходящая. Собирайся, поедем в гости.

Так Кирилл познакомился с Дианой. Не успели сыграть свадьбу, как Иван Георгиевич погиб. Кто-то из бывших приятелей нанял киллера, и тот метким выстрелом снес «коммерсанту» полчерепа. Никогда, ни до, ни после, Кирилл не убивался так, как на Ваганьковском кладбище, когда шикарный гроб на полотенцах опускали в могилу.

После смерти названого отца на Торова посыпались неприятности. Оказалось, что денег особых у него нет. Решительно настроенные кредиторы сообщили о гигантских долгах Петухова и забрали квартиру, дачу и машину. Кирилл попробовал сопротивляться, но ему намекнули, что можно потерять не только деньги, но и здоровье в придачу. В одночасье доктор опять стал нищим, как в студенческие годы. Комизм положения состоял в том, что формально у него имелось все. Он жил с женой в шикарных апартаментах, водил новенький «Мерседес», а по воскресеньям жарил шашлыки возле двухэтажной дачи. Но реально ему принадлежала только квартира на Планетной улице, оставленная бабой Дусей. Доктор отлично понимал, что в случае развода окажется в двух комнатах с небольшим чемоданом.

Отношения с Дианой тоже складывались не самым лучшим образом. Вспыльчивая и капризная, она не упускала случая попрекнуть мужа его бедностью. Кроме того, ей безумно нравилось кокетничать с мужчинами, чаще всего женатыми, и непременно на глазах у жен и Кирилла. Пару раз Диана заговаривала о разводе. Но здесь ее папашка, великолепно понимая, что, разреши он дочери поменять мужа, та не остановится, велел жить с Кириллом дружно.

Как-то взбесился сам доктор и, плюнув на устойчивое финансовое положение, съехал от жены. Вечером явился тесть и велел возвратиться, пригрозив, что в противном случае расскажет всем, что бывший зять на самом деле уголовник, отсидевший за убийство.

Испугавшись, врач побрел в стойло. Постепенно у них с женой выработалась модель брака. Муж, соблюдая все приличия, заводил любовниц; супруга, делая вид, что ничего не замечает, развлекалась по-своему. Обоих это вполне устраивало, и они даже подружились. Единственно, что портило настроение Кириллу, – постоянное безденежье. Нет, питались они отлично. Тесть нанял им домработницу и давал той деньги на продукты и сигареты, оплачивал «молодым» жилье, покупал вещи, совал Диане деньги на карманные расходы. Но только Диане. Кириллу оставалась зарплата. А ее хронически не хватало для удовлетворения всех потребностей, и финансовый вопрос стоял у доктора крайне остро.

Однажды к нему на прием явилась элегантно одетая дама. На руках и в ушах сверкали драгоценности. В кабинете запахло парфюмом от Диора. Костюмчик, хоть и простенький, стоил немалых денег. Но сама пациентка выглядела неважно: бледная, под глазами синяки. Кусая губы, она сказала, что мучается радикулитом, и попросила сделать обезболивающий укол, желательно промедола. Это была Изабелла Радова.

Одного взгляда хватило Кириллу, чтобы понять – перед ним наркоманка. В тот судьбоносный день он пожалел Изабеллу, и та получила вожделенную инъекцию. Белла – красивая, яркая и какая-то по-животному страстная, отдалась ему сразу, тут же, в кабинете. Врач потом усмехался, вспоминая, как удивлялись больные, ожидавшие приема. Им пришлось просидеть под дверью битый час.

Роман стремительно набирал обороты. У Беллы с мужем тоже существовал негласный договор: каждый живет своей жизнью. Женщина никогда не лезла в кабинет к мужу, когда тот принимал пациентов или занимался с аспирантками, ее не волновали его длительные командировки. Серж Радов снял для холостяцких утех квартиру, не упрекал жену и всегда, возвращаясь после отлучек, предварительно звонил домой, сообщая о приезде заблаговременно. Несколько раз профессор укладывал жену лечиться, но толку – чуть. Выйдя из больницы, Изабелла месяца три-четыре держалась, потом опять хваталась за шприц. Очевидно, природа наградила ее лошадиным здоровьем, так как, несмотря на постоянное употребление наркотиков, она чувствовала себя неплохо и, к удивлению Кирилла, почти ничем не болела.

Понимая, что жену не вылечить, Серж перестал давать ей деньги на хозяйство, а нанял домработницу, которая ходила за покупками. Это было роковой ошибкой. Белла сначала продала кое-что из драгоценностей, потом стала приторговывать порошком. Брала сразу большую партию, тут же расплачивалась, а потом продавала «снег» меньшими порциями. У нее даже сложился небольшой, но постоянный круг покупателей. Узнав об этом, профессор перепугался. Одно дело употреблять «дурь», совсем другое – распространять. Игры с Уголовным кодексом не входили в планы Сержа, и он велел супруге бросить торговлю. Белла не послушалась – как все наркоманы, она была очень хитра и постоянно нуждалась в деньгах. Кстати, последнюю партию взяла в долг и, не успев расплатиться, погибла. На профессора «наехали» поставщики. Бедный Серж должен был отдать им либо порошок, либо деньги. Наркотики он не нашел.

– Тайник в книжных полках, – радостно сообщила я, – хитро устроен, мне о нем домработница Марина рассказала.

Полковник покачал головой:

– Ну-ну. Профессор расстроится. Он уже вернул бандитам деньги, а героин мы, естественно, конфискуем. Насколько я знаю, там должно быть около сорока граммов. А один грамм на черном рынке идет примерно по сто восемьдесят долларов. Жаль такую сумму. Но не о нем сейчас речь.

Кирилл часто оставался ночевать у Изабеллы. Однажды на него напала бессонница. Мужчина стал ходил по квартире и забрел в кабинет Сержа. Богатая библиотека с книгами по медицине привлекла его внимание. Он начал рыться на полках, обнаружил кассеты, сунул одну в магнитофон и обалдел: какой-то мужчина признавался в совершенном убийстве. Но мысль о шантаже не приходила Кириллу в голову, пока он не встретился с Ленкой.

Как-то раз в хорошо отлаженной семейной жизни Радовых произошел досадный сбой. Явившись, как всегда, около одиннадцати вечера к Изабелле, Кирилл не нашел любовницы. Он открыл дверь своим ключом, прошел на кухню и обнаружил там Сержа и Лену, мирно пивших чай. Мужчины сделали вид, что ничего не произошло. Кирилл сказал, что привез Белле подарок от знакомых из Англии, а дверь в квартиру оказалась незапертой. Серж изобразил полное понимание и представил Ленку как свою аспирантку. Они мирно ели торт, когда вошла Изабелла. Супруги все-таки соблюдали внешние приличия, поэтому через какое-то время Кирилл и Лена удалились. Они вместе вышли на улицу. Ленка наморщила хорошенький носик и сказала: «Представляю, какие у них сейчас морды». Доктор захохотал как ненормальный и пригласил девушку к себе на Планетную. Их захватила самая настоящая страсть. Горечь ей придавало то, что Ленка сразу сообщила о своем намерении выйти за профессора замуж. Но, говорят, горечь придает некоторым блюдам пикантность.

Кирилл и Ленка стали жить вместе, вернее, встречаться, когда были свободны. Их роднило многое: не очень устроенная прошлая жизнь, провинциальное происхождение и неуемная жажда денег. Иногда любовники принимались мечтать, что будет, если они найдут миллион долларов. Кирилл уйдет от Дианы, Ленка плюнет на профессора.

В один из вечеров Лена не без ехидства сказала доктору, что он выбрал не ту специализацию.

– Терапевт! – возмущалась девушка. – Кому это надо? На худой конец – хирург, имел бы за каждую операцию. Гинеколог или стоматолог тоже неплохо. А лучше всего – психотерапевт. Знаешь, сколько Серж загребает в месяц? Тебе за три года столько не собрать.

И тут Кирилл рассказал ей о кассетах. Ленка примолкла, а через несколько дней предложила простой, но гениальный, как все простое, план. Доктор берет записи, они делают копию и шантажируют «автора». Пациенты Сержа – люди более чем состоятельные, не разорятся. Зарываться не надо, деньги можно потребовать только раз.

– Ты пойми, – уламывала любовника Ленка, – клиенты находятся в гипнотическом сне, проснувшись, ничего не помнят. К тому же никто не знает, что Серж делает записи. Я узнала, он включает магнитофон только после того, как пациент заснет. Никакой опасности.

Кирилл сопротивлялся недолго. В воскресенье Ленка увезла ничего не подозревающего профессора в дом отдыха. Доктор сделал Изабелле укол и, пока та лежала в разноцветных облаках, отобрал пару кассет, посмеиваясь над детским шифром, придуманным Сержем.

В качестве первого клиента наметили даму, избавившуюся от ненужной падчерицы. Получив пленку, мадам испугалась так, что готова была на все. Оставалось только получить денежки. Но как? Любовники, опасаясь слежки, не хотели сами идти за «гонораром». И тогда Ленка раскрыла Кириллу свою страшную тайну.