Я его люблю, – возразила Ксюша.
– Значит, тем более должна отпустить, – объяснила Алина. – Ну что ты ему можешь дать? Молодое тело? Эка невидаль, у меня между ногами то же, что и у тебя. Поверь, ни у кого не видела письку с колокольчиками. Зато со мной Игорек проживет, не думая о хлебе насущном. И потом, он просто меня любит. Понимаешь, меня, а не тебя. Так что ищи другого хахаля. Кстати, квартира останется за тобой, это я возьму на себя, договорюсь с кем следует. Здесь деньги на девочку. Получать их станешь регулярно. Игорь от отцовства не отказывается. По непонятной причине он не хочет оформлять развод. Ну да бог с этим, меня штампы в паспорте не волнуют. Целых восемь стоит. Одним больше, одним меньше. И еще – не устраивай скандалов. Сегодня Я тебя просто пожалела, завтра велю своей охране прогнать прочь.
С этими словами госпожа Кармен бросила на стол конверт и выплыла из квартиры, оставив после себя аромат дорогих французских духов “Бушерон” стоимостью тысячу рублей за унцию.
Одуревшая Ксюша, которой почему-то сразу захотелось спать, вяло открыла конверт и обнаружила там две тысячи стодолларовыми купюрами. Другая бы только обрадовалась, получив такую прорву денег. Но Ксюша почувствовала себя абсолютно несчастной. Унижала небрежность, с какой певица швырнула немалую сумму, словно подала нищенке рубль в метро. Ощущая бесконечную тоску и одиночество, девушка взяла стакан водки, растворила в нем упаковку реланиума и одним махом опустошила емкость. Приятный туман заволок мозги, стало хорошо и тепло.
Пробуждение в палате реанимации оказалось полной неожиданностью, к тому же неприятной. Игорь так ни разу и не появился у жены, зато прибыла Виолетта. Старушка источала любезность и внимание.
– Деточка, – сладко запела она. – Ну как только не стыдно! Из-за какой-то ерунды лишать себя жизни! А о ребеночке подумала? Как девочке без матери жить?
– Это ваш Игорь меня довел, – огрызнулась Ксюша, которую ласковость профессорши мгновенно вывела из себя.
Виолетта всплеснула руками:
– Дорогая, он мужчина, значит – хам. Ты еще такая юная, неопытная! Знаешь, сколько жены от мужей терпят? Похитрей надо быть и за собой следить. Какая хорошенькая была, а сейчас – погляди в зеркало, просто бочка с жиром! Почему не пришла ко мне за советом?
– Как же, – отбивалась Ксюша, – к вам придешь. Светлана Альбертовна меня ненавидит, а вы в магазине встретили и мимо прошли, даже не поздоровались.
Виолетта взяла невестку за руку.
– Светочка очень больна, то, что ты принимаешь за ненависть, просто естественная раздражительность человека, который недомогает. Поменьше надо гордыню тешить. Ну прикрикнула на тебя свекровь разок, а ты не заметь, прости ее. Да я просто не увидела тебя, извини, подслеповата к старости стала. Подошла бы сама да сказала: “Здравствуйте, Виолетта Сергеевна, это я, Ксюша”. Что ж ты так себя ведешь, словно у тебя спина

– Душенька, – завопила певичка, обнимая девчонку, – о, как ты страдаешь!
Прижимаясь высокой и весьма аппетитной грудью к бледной Ксюше, Алина не забывала принять нужный ракурс, чтобы выглядеть на фото наилучшим образом.
– Нет, нет, – замахала посетительница наманикюренными ручками, увидав, как незадачливая самоубийца пытается что-то произнести, – умоляю, ни слова!
Потом Алина плюхнулась на кровать, положила ногу на ногу и картинно вздохнула. Журналисты почтительно замерли. Дива закатила глаза и начала давать интервью:
– Господь послал мне любовь. Избранник ответил взаимностью, казалось, что счастье оказалось близко. Но, увы, мой возлюбленный женат. Его бедная жена не выдержала разлуки и попыталась покончить с собой. Вот она, настоящая страсть! Но я понимаю Ксению – только любовь важна для женщины. Врачи сделали невозможное и спасли бедняжку. Надеюсь, что мы станем с ней подругами. Нам нечего делить, ведь мы любим одного мужчину и хотим, чтобы он был счастлив!
С этими словами Алина принялась вытряхивать на застиранное одеяльце фрукты, конфеты и деликатесы. Журналисты в ажиотаже скрипели перьями.
Бабы в палате прекратили умирать, даже тетка, заблевавшая весь угол, оторвалась от восхитительного занятия и уставилась на госпожу Кармен. Алина дернула носиком и капризно осведомилась:
– Здесь всегда такая вонища? Не могу позволить, чтобы моя лучшая подруга страдала от ужасных условий.
Она бросила цепкий волчий взгляд в глубь сопровождавшей ее толпы и властным голосом приказала:
– Доктор!
Худенький мальчишка со стетоскопом на шее почтительно приблизился к даме.
– У вас есть приличные платные палаты? Юный Гиппократ кивнул:
– Да, но, к сожалению, очень дорогие. Алина всплеснула руками:
– Неужели думаете, что пожалею на Ксению денег! Валера, расплатись!
Бритоголовый вытащил из кармана толстенную пачку стодолларовых купюр и хрипло осведомился:
– Сколько?
– Не знаю, – растерялся врач, – надо внизу спросить, там же оплатите…
– Давай, Валера, – распорядилась Алина, – действуй. А вы, – бросила она медсестрам, – осторожно перенесите Ксению в достойную палату. Я никогда не оставляю друзей в беде!
Девочки со всех ног кинулись выполнять приказание. Тут же появилось кресло-каталка, куда с присюсюкиванием и причмокиванием поместили Ксюшу. Журналисты опять защелкали фотоаппаратами.
Алина окинула толпу сопровождающих царственным взором и заметила у двери ошарашенную санитарку. В мгновение ока певица выхватила у той швабру, ведро и со словами: “Здесь ужасная грязь” – принялась довольно неумело работать щеткой.
Вновь засверкали вспышки. Алина вернула швабру хозяйке и, уходя, сделала на прощание королевский жест.

Я прислонилась к стене около телефона, наверное, не та Анфиса. Вскоре зацокали каблуки, и в вестибюль спустилась то ли девушка, то ли молодая дама. Изящную фигурку плотно обтягивал дорогой костюм песочного цвета, элегантные лодочки подчеркивали высокий подъем маленькой ножки. Рыжеватые волосы явно побывали в руках классного парикмахера. Скромный макияж, тот самый, когда лицо кажется не накрашенным, а радует глаз здоровым цветом. Девушка взглянула на меня сквозь дымчатые очки и пропела:

– Вы от Ивана Николаевича? Пойдемте. Я, не говоря ни слова, двинулась за провожатой. Значит, Анфиса прислала какую-то сотрудницу. Мы взлетели на третий этаж. Причем молодка на своих каблучищах неслась с такой скоростью, что я еле-еле успевала. На площадке попробовала перевести дух, но девчонка уже унеслась вперед, пришлось догонять беглянку. Наконец она затормозила у двери, впихнула меня в маленький, размером со спичечный коробок, кабинетик и приказала:

– Давайте эскизы.

– Мне бы Анфису Ивановну, – робко попросила я, ощущая, как от женщины волнами исходит животная энергия.

– Это я, – пояснила дама.

– Мне нужна Анфиса Ивановна Киселева, художница.

– Господи, – рассердилась собеседница, – паспорт показать?

– Сколько же вам лет? – невежливо выпалила я.

Киселева сняла очки и расхохоталась. Пока она веселилась, я принялась внимательно разглядывать лицо дамы. Под очками обнаружились довольно узкие глаза, практически без морщин, ровная натянутая кожа. Ну, предположим, сделала подтяжку, но фигура! Абсолютно прямая спина, и носится на каблуках. По лестнице летела как стрела. А ведь, по самым скромным подсчетам, тетке около шестидесяти! Теперь понимаю, что имел в виду Семен, когда говорил, что уставал от Фисы.

Художница выжидательно посмотрела в мою сторону.

– Простите, неудобно получилось, просто с языка сорвалось, – принялась я извиняться.

– Да что вы, – отмахнулась Анфиса, – только приятно. Мне никто моих лет не дает, место в транспорте не уступают, иногда даже парни привязываются. Знаете, в чем секрет?

– В чем?

– Главное, работать и не распускаться. Один раз сгорбишься, старухой станешь. А теперь показывайте эскизы.

– Видите ли, я журналистка и хочу написать о вас очерк.

Анфиса просияла.

– Что за издание?

– “Женский клуб”.

– Чудесно. Спрашивайте, постараюсь детально ответить.

Она и правда постаралась, потому что выложила почти всю подноготную.

Фиса приехала в Москву в конце пятидесятых. Исполнилось девушке пятнадцать лет, и за спиной у нее была семилетка. Деревенька Черная Грязь, родина Анфисы, полностью оправдывала свое название. Семь месяцев в году ее жители месили сапогами и калошами жидкую глину. Фисе предстояло пойти либо на ферму дояркой, либо полоть свеклу на необъятных полях колхоза “Ленинский путь”. Но ни того, ни другого ей делать не хотелось. К тому же в далекой Москве имелась тетка, звавшая к себе племянницу. Проблема заключалась в паспорте. В пятидесятых годах колхозники мало отличались от крепостных. Паспорта хранились в правлении, и получить их на руки было практически невозможно. Тем, кто ездил в город, давали справку. А с ней ни на работу не устроиться, ни в квартире прописаться. Помогла старшая сестра, хохотушка и певунья Поленька. Председатель колхоза, страстный бабник, не устоял перед прелестями первой черногрязской красавицы. Путь в ее кровать открыл паспорт, выданный Анфисе.

Ранним утром Фиса, обряженная в лучшее, обалдело крутила головой на площади перед Курским вокзалом. В потной ладошке девчонка сжимала заветную бумажку с адресом.

Тетка, столь радушно приглашавшая племянницу, совершенно не обрадовалась, когда девушка свалилась ей на голову. Проживала столичная родственница в десятиметровой комнате вместе с мужем и дочерью. Уже через два дня стало понятно, что Фиске следует искать другую жилплощадь. Тетка работала в экономическом институте гардеробщицей. Узнав, что молодой преподаватель Алик Павловский ищет няньку, она сосватала ему племянницу.

Так Анфиса оказалась у Виолетты. По ее словам, работу предложили непыльную и с молодой хозяйкой они отлично поладили, даже стали подружками. Но скоро жизнь в няньках надоела активной Анфисе. Она пошла работать на ткацкую фабрику, потом закончила ПТУ, стала художницей, уважаемым в коллективе человеком. Жизнь наладилась, дали квартиру.

– Надо же! – фальшиво удивилась я. – Очень хорошо знаю Альберта Владимировича и Виолетту Сергеевну.

– Мир тесен, – вздохнула Анфиса, – плюнь, в знакомого попадешь. А детки как? Выросли?

– Уже стариться начинают. Анфиса Ивановна улыбнулась.

– Милые оказались малыши, никаких хлопот не доставляли.

– Любите детей? Художница кивнула.

– Своих только господь не дал, замуж не вышла, все карьеру устраивала.

Я полезла в сумочку и достала крестик на необычной витой золотой цепочке.

– Узнаете?

Собеседница покусала губы и скорей утвердительно, чем вопросительно сообщила:

– Из милиции, да? А я-то дура, язык распустила.

– Нет, – поспешила я успокоить Анфису, – не имею никакого отношения к правоохранительным органам. Просто хочу, чтобы вы знали, что случилось с вашей дочерью.

Закурив “Голуаз”, принялась вводить художницу в курс дела. К моему удивлению, слушала она спокойно и как-то отстраиенно, словно наблюдала дурно поставленный спектакль. Честно говоря, такое равнодушие возмущало, и я ринулась в бой, размахивая шашкой наголо.

– Конечно, Катюша мертва. Дочь не вернуть. Но есть мальчик, Рома, внук, родная кровь. У него ни отца, ни матери. Вы еще достаточно действенны и можете помочь мальчишке.

– А если не хочу? – тихо возразила Анфиса. Я оторопела. Такой поворот событий совершенно не предусмотрела. Думала, преступная мать сначала начнет рыдать, а потом, мучимая угрызениями совести, бросится на зону помогать обретенному внуку. Вышло иначе.

Анфиса преспокойно вытащила “Парламент”, затянулась, нагло выпустила дым прямо мне в лицо и чеканным голосом произнесла:

– Итак, вы – шантажистка! Только здесь ничегошеньки не обломится, и не надейтесь. Чем можете испугать? Сорок лет тому назад родила девочку и подбросила в детский дом? А где доказательства?

– Баба Рая видела, как вы стирали в ванной простыню, а на полу лежал завернутый в газету послед.

Анфиса рассмеялась.

Наконец полка шкафа обнажилась. Небольшое количество чистых вещей я сложила обратно, остальное требовало стирки. Отправить бы все в специальную прачечную, где при высокой температуре, избавляясь от вшей, “прожаривают” имущество бездомных.

А игрушки! Никогда не видела такого засаленного плюшевого мишку! А кровать! Просто катастрофа! Ребенок писал туда постоянно, хоть бы клеенку подстелила! Я сдернула простыни и стащила матрац. Надо вытащить его на лоджию и попытаться высушить. Под тюфяком обнаружился довольно толстый конверт. Присев на корточки, я разорвала бумагу, и на пол упала самая обычная толстая тетрадка в линейку. На первой странице какие-то невразумительные слова. Я пролистнула дальше: “кор овахн а”. Явный шифр, только разгадать его мне не по силам, но, очевидно, в тетрадке что-то важное, раз сообщение сначала зашифровали, а потом спрятали. Запихнув тетрадку в сумку, я возобновила чистку авгиевых конюшен.
Глава 22

Домой смогла попасть только к полуночи. Мирно дремавший в холле Снап подскочил при виде хозяйки, понюхал одежду и оглушительно зачихал.

Да, дорогой, пахнет отвратительно. А еще есть люди, которые считают собак грязными животными! Да мои псы моются каждые две недели и от них всегда исходит приятный запах чего-то домашнего. Вспомнив сальные волосы Ксюши, я передернулась. Ну скажите, зачем вешать на двери магазина табличку “С животными вход запрещен”? Ксения, например, намного грязней Снапа.

Тщательно вымывшись, облившись для дезинфекции гигиеническим одеколоном без запаха, я легла на кровать и открыла тетрадку. Понять ничего невозможно. Никогда не была сильна в математике, и тайнопись мне ни за что не разгадать.

Утром, едва дождавшись девяти, позвонила Женьке:

– Миленький, скажи, у вас ведь есть люди, работающие с шифрами?

– Может быть, – по обыкновению, сообщил приятель.

– А я попала в такую дурацкую ситуацию…

– Это не должно тебя удивлять, – съехидничал Женюрка. – Что на этот раз? Нашла труп, державший в окоченевших руках послание?

Я старательно захихикала, надеясь привести его в хорошее расположение духа.

– Да нет, поспорила с Маней, что сумею разгадать шифр, который сделан на основе букв. Ну она и постаралась! Дала тетрадь, а там такая тарабарщина! Попроси своих помочь!

– Совсем с ума сошла! – возмутился Женя. – Прикажешь людей ради дурацкой шутки отвлекать от работы?

– Женюшка, ну пожалуйста, – заныла я, – придется ведь расплачиваться с Манькой.

– На сколько поспорила? – вздохнул эксперт.

– Если бы на деньги! Обещала в случае проигрыша разрешить ей ездить по Москве на мотоцикле. Меня Аркадий убьет!

– И правильно сделает, – отрезал Женька, отец двух детей. – Кирюшка мопед просил, я прямо сказал – через мой труп!

– Ладно, Женечка, – не хочешь помогать, не надо, как-нибудь сами, – сладко пропела я и бросила трубку. Сейчас он оценит обстановку, поймет, что его дочурка без меня ни одной зачетной контрольной не сдаст. И потом, где оставить собак, когда поедет с семьей отдыхать?

Через пару минут зазвенел телефон.

– Прекрати дуться, – заявил Евгений Степанович, – маешься дурью, делать тебе нечего! Привози шифровку, только домой и прямо сейчас, мне отгул дали.

Я надела легкие белые брюки, трикотажную маечку, прихватила зонтик и двинулась к Женьке.

Всю свою жизнь он прожил на Садовом кольце в огромной коммунальной квартире с гулкими коридорами. Когда мы познакомились, Женькины родители уже умерли и в гигантской пятидесятиметровой комнате они жили втроем: Женька, Лиля и их дочка. Кирюша тогда еще не родился. Комната была перегорожена шкафами. Лилька ухитрилась оформить что-то типа спальни, гостиной и детской.

Высота потолка составляла почти шесть метров, подоконник находился на уровне глаз. Окна Лилька мыла раз в три года, выстраивая в комнате леса. Выехать из этого жуткого помещения не представлялось возможным. По количеству занимаемых квадратных метров они не годились в очередники, а на кооператив денег не хватало. Жить бы им до смерти в дворцовом зале, но Женьку вдруг подстрелили. Случай просто невероятный. Как правило, пули достаются группе захвата или оперативникам. Эксперт приезжает, когда разборки закончены. Так было и в тот раз.

На полу комнаты его поджидали два трупа, очерченных мелом. Женька натянул резиновые перчатки и начал разбираться. Больше он ничего не помнил, очнулся уже в больнице. Оказалось, пятнадцатилетняя дочка одного из убитых бандитов решила отомстить “ментам поганым” за папочку. Девочка выждала момент, вытащила припрятанный папулей “Макаров” и выпустила пол-обоймы в ничего не подозревавшего Женьку. По счастью, в цель попала только одна пуля. Произошло это за неделю до Дня милиции. Двенадцатого ноября министр МВД навещал в госпитале раненых сотрудников. Добрался он и до Женькиной койки. Тут Лилька, просидевшая около мужа неотрывно семь ночей, накинулась на высокое начальство.

– Вместо дурацкой бумажки, – кричала Лиля, – лучше помогите сотруднику с квартирой!

Секретари и адъютанты попробовали оттеснить разбушевавшуюся супругу. Куда там! Голос у Лильки зычный, весит она почти сто двадцать кило. Легко справившись с окружением, Женькина супруга принялась за министра.

– Суворов, – кипятилась милицейская жена, – спать не ложился, пока последний солдат не устроен.

– Я не Суворов, – робко возразил министр.

– Оно и видно, – заорала Лилька, – иначе поинтересовались бы, как Евгений Степанович живет! И она принялась живописать бытовые условия.

– Запишите, – буркнуло начальство, – разберитесь там. Правда безобразие, человек столько лет честно служит. Сами людей на махинации толкаем, не бережем “золотой фонд”.

Наутро в госпиталь доставили ордер и ключи. Правда, квартирка оказалась в Митине, с видом на крематорий, но это детали.

Женюрка выглядел заспанным. Лиззи и Карлотта кинулись ко мне целоваться. Пообнимавшись с собачками, я вошла в кухню. Гора немытой посуды, пачка готовых пельменей, из ведра свисает мусор. Лилька что, заболела?

– В командировку укатила, – пояснил Женька, заваривая кофе.

Меня страшно раздражало мусорное ведро – слишком напоминало о Ксюшиной квартире. Сунув приятелю в руки тетрадь, я подхватила дурно пахнущий предмет и оттащила в прихожую.

Сев в такси, поехала туда в самом мрачном настроении, но тут вдруг мне в голову пришла гениальная мысль. Велев затормозить у ларька с газетами, купила “Из рук в руки”. Потом не удержалась и приобрела “Последние новости”. “Невестка академика подает в суд на певицу Алину Кармен”. “Молодая женщина возмущена клеветой в “Экспресс-газете”. Я устроилась поудобней и принялась читать заметку. “Невестка академика Павловского Ксения до глубины души возмущена клеветнической статьей во вчерашней “Экспресс”. Рано утром молодая женщина позвонила в нашу редакцию и рассказала правду. “Мой муж никогда не уходил от меня ни к какой другой женщине. Мы счастливы в браке и вместе воспитываем дочь. В больнице я оказалась случайно из-за аллергического шока, вызванного приемом не правильно прописанного снотворного. Никакая Алина Кармен ко мне в палату не приходила”, – “А как же фотографии?” – “Явный монтаж”. – “Кому же могла понадобиться подобная “утка”?” – “Думаю, что корни истории станут искать в Академии экономических наук. Мой свекор – крупнейший экономист России, мировая величина – Альберт Владимирович Павловский баллотируется в президенты академии. Кое-кому это не нравится, вот и предпринята кампания в прессе, чтобы замазать грязью доброе имя профессора. Могу добавить, что все его сослуживцы и ученики просто возмущены беспардонной ложью. Конечно, выйдя из больницы, я подам в суд на “Экспресс”. Впредь могу посоветовать журналистам более тщательно проверять информацию”.

Читайте “Последние новости”, только мы сообщаем подлинные факты. Ольга Круглова, специальный корреспондент”.

Я отпирала квартиру Ксюши в глубокой задумчивости. Ай да Виолетта! Бережет семейную честь, как итальянка девятнадцатого века. Успела найти знакомых, связалась с газетой и выдала опровержение. Интересно, в какую сумму встала защита чести и достоинства семьи и какие действия предпримет Алина Кармен?

Отодвинув в сторону покрытые плесенью чашки, я разложила на кухонном столе “Из рук в руки” и буквально сразу наткнулась на нужное объявление: “Убираем квартиры быстро, чисто, дорого”.

Не прошло и часа, как прибыли две здоровенные бабы. Определив поломойкам фронт работ и договорившись, что к восьми вечера квартирка будет блестеть, как пасхальное яйцо, я вышла на улицу.

Чудесный майский день – жаркий и безоблачный. Ласковое, но не палящее солнце так и манило отправиться куда-нибудь на пляж или в лес. Но, к сожалению, жизнь детектива требует отречения от мирских удовольствий.

Я порылась в сумочке. Где-то здесь валяется бумажка, на которой записала в больнице адреса соседок Катюши по столовой – Ани Вельяминовой и Тани Костиной. Самое время узнать, что так взволновало женщину в их разговоре.

Аня Вельяминова жила на улице Кати Мельниковой, рядом со зданием онкологического диспансера. Посмотрев на кирпичный дом, вызывавший самые неприятные воспоминания, я отправилась искать семьдесят вторую квартиру.

На просторной площадке четвертого этажа была всего лишь одна дверь. Подивившись на странный дизайн, я нажала на кнопку звонка. Пару минут спустя появилась девушка с замотанной полотенцем головой и сердито сказала:

– Зачем на час раньше являться? Указано точное время, и, между прочим, мы здесь еще и живем!

Она раздраженно ткнула рукой в глубь апартаментов и довольно злобно буркнула:

– Обувь снимите.

Обнаружив у двери довольно вместительный ящик, набитый тапками, я сначала решила нацепить сменную пару, но потом передумала и пошла искать хозяйку. Девушка сушила волосы феном.

– Ну чего еще, – заорала она, – раз пришли не вовремя, садитесь и ждите в зале, нечего по комнатам бегать!

– Не кричите, – резко оборвала я злючку, – майор Васильева, из МВД, придется ответить на некоторые вопросы.

– Так и знала, – продолжала бушевать девчонка, – сто раз говорила: “Брось дурака валять!” Пойдемте на кухню.

Усадив меня на узенький диванчик, травестюшка тряхнула мокроватыми разноцветными прядками мелированных волос и с чувством произнесла:

– Может, арестуете дурака суток на пятнадцать за незаконную деятельность? Надоели убогие и калеки.

– Кого? – удивилась я.

Выяснилось, что три года тому назад у четырнадцатилетней Ани погибла в катастрофе мать. Отец, весьма удачливый бизнесмен, владелец нескольких бензоколонок, слегка повредился умом после кончины супруги. В день похорон вдовцу приснился ангел, который велел ему заниматься исцелением страждущих. С неангельской злобностью небесный посланник пообещал умершей супруге адские муки, если муж проявит непослушание.

Отец, по словам Ани, словно взбесился. Скупил все квартиры на лестничной клетке и переделал их в огромный зал. Там три раза в неделю собирались больные. Бизнесмен проводил многочасовые “целительские сеансы”. И самое интересное: кое-кто почему-то вылечился. После того как парализованный мальчик отбросил костыли и бодро пошагал к выходу, “бензинщик” окончательно уверовал в свое предназначение. Никакие рассказы дочери об истерическом параличе не действовали. Отец принял крещение, повесил в каждом углу по иконе, принялся истово соблюдать посты и требовать от дочери безоговорочного послушания. Денег за сеансы ангел брать не разрешил, поэтому квартиру “мессии” осаждали толпы инвалидов, наивно верящих в выздоровление.

Ане все это надоело до безумия. Магнитофон, видик и телевизор папа выкинул. Чай и кофе называл бесовской забавой. Когда она начинала злиться и кричать, отец только вздыхал, крестился и приговаривал: “Христос терпел и нам велел”. Поэтому, увидав майора милиции, девушка обрадовалась, надеясь, что я пришла арестовать папеньку. Пришлось разочаровать дочурку.

– Занимаюсь совершенно иным делом, и мне нужны ваши свидетельские показания, – отчеканила я, вытаскивая блокнот.

Девица поскучнела.

– А чего я сделала? Ничего не знаю.

– Вы лежали не так давно в онкологической больнице?

– Да.

Я вздохнула: такая молодая – и рак! Вот уж не повезло, хотя выглядит совершенно здоровой: волосы блестят, глаза сверкают, щеки словно яблоки!

Как будто услышав эти мысли, девица хихикнула:

– Никакой онкологии нет. Родинку на шее удаляла, мешала очень, а врач велел делать операцию в специализированной больнице.

– Помните своих соседок по столовой? Аня утвердительно кивнула. С Таней Костиной лежала в одной палате. У той тоже оказалась сущая ерунда – небольшая доброкачественная липома, и девочки восприняли пребывание в клинике как дополнительные каникулы. Но провели они там почти месяц. Две недели им проводили обследование, потом шло заживление швов. В отличие от основной массы оперируемых женщин, у них ничего не болело, и девушки бегали по коридорам, строя глазки врачам.

Странно, что при такой патологической чадолюбивости она совершенно не интересуется, где находится внучка. Женщина опять впала в полубезумное состояние. Она вцепилась пальцами в довольно аккуратно причесанные волосы и стала дергать пряди. Глаза начали стекленеть. Этак она себя до обморока доведет. Стало ясно, что сама по себе крикунья не остановится, следовало принять меры.

Налив стакан холодной воды, я подошла к бесноватой и опустошила емкость ей на темечко. Психопатка взвизгнула:

– С ума сошла? Я же простужусь!

– При такой жаре? Пойдите в ванную умойтесь, а мне пора.

– Погоди, погоди, – засуетилась женщина, -

Не уходи, у меня сердце разболелось, вдруг приступ случится!

Я понимающе вздохнула. Знаю, жила с такой рядом.

Мама моего второго мужа, Наталья Михайлова на, первое время просто ставила в тупик частой сменой настроения. Вот она встала, попила кофе и в лучезарном расположении духа отправилась гулять. Через час возвращается чернее тучи, цедит слова сквозь зубы и сообщает: “Никто в доме меня не ценит, все вы неблагодарные”

Начинается крик, в голову невестке летят самые невероятные обвинения. Однажды поставили в вину, что украла дневник, который Наталья Михайловна самозабвенно вела на протяжении всей своей жизни. До вечера со мной не разговаривали, а орали, объясняя, что воры сидят в тюрьме. После ужина заповедная тетрадь нашлась, свекровь уронила ее за кровать. В следующий раз пропал кошелек, и сцена повторилась. Нечего и говорить, что портмоне благополучно обнаружилось в кармане пальто. Здесь бы извиниться! Не тут-то было.

– Это ты переложила его, – заявила свекровь, гордо удалясь на улицу.

Каплей, переполнившей чашу терпения, стала отвратительная сцена, разыгравшаяся как раз под Новый год. Маленький Аркадий ухитрился, катаясь на горке, сломать руку. Мне позвонили на работу, и прямо из аудитории я помчалась в больницу, где просидела до отбоя. Домой соответственно явилась после десяти вечера. В темном коридоре на стуле восседала Наталья Михайловна.

– Где ты шляешься? – накинулась свекровь. – Я умираю с голоду!

– Почему? – непочтительно изумилась я. – В холодильнике готовый обед.

– По-твоему, старая и больная женщина-инвалид должна сама сумки таскать? – не к месту завопила любимая мама.

Меня она не слушала, выдавала давно подготовленный текст.

– Аркаша руку сломал, – робко попробовала я прервать поток обвинений.

– А хоть бы и шею, – заявила бабуля, – в первую очередь ты обязана думать обо мне, женщине, родившей и воспитавшей твоего мужа, а уж потом о ребенке, отец которого, кстати, не дает на его воспитание ни копейки. Между прочим, живете вы здесь, в этой чудесной квартире, бесплатно! Хотя у самих есть жилплощадь на выселках!

На следующее утро я съехала в свои двухкомнатные хоромы в Медведково. Свекровь звонила месяца три, устраивая разборки. Потом Максим снова женился. У Натальи Михайловны появился другой объект – Люська. Кстати, ей всегда ставилась в пример предыдущая жена. “Даша, – шипела свекровь, – чудно готовила, великолепно убирала, работала, уважала меня и никогда не делала долгов”. Представляете, как Люська меня любила!..

Ну да бог с этим, интересно другое. Каждый раз, устроив истерику, свекровушка впадала в какое-то полутрансовое состояние. Становилась на непродолжительное время мила, ласкова и… патологически болтлива. На нее нападали припадки ненужной откровенности. Радостно улыбаясь, Наталья Михайловна выкладывала такие факты, которые можно рассказать только в алкогольном бреду. Да и ее состояние после скандала больше всего походило именно на опьянение. Потом, спустя много лет, один хороший психотерапевт объяснил, что психопаты затевают истерики именно ради этого эйфорического состояния. Каждый добивается удовольствия по-своему. Один напивается, другой скандалит.

Скорей всего Ксюшина мать из этого легиона. Сейчас вернется умиротворенная из ванной и начнет откровенничать.

– Кто бы знал, – воскликнула женщина, появившись на пороге, – сколько мне пришлось пережить! Кстати, не представилась – Лидия Борисовна, Вам даже трудно вообразить, как много страданий выпало на мою долю.

Я сочувственно вздохнула и пододвинула ей остывший кофе с мусором. Ну, началось, сейчас все выложит. Изо всех сил постараюсь, чтобы источник не иссяк. Ведь узнала же Катюша что-то про эту семейку. Недаром в разных ситуациях припоминала их фамилию.

– Жизнь – жестокая штука, – философски продолжала Лидия Борисовна, – одним мясо, другим – кости.

Передо мной стала разворачиваться семейная история. Отец – Страшной Сергей Юрьевич всю жизнь проработал водителем мусоровоза. Платили шоферу всегда хорошо. К тому же на свалке регулярно обнаруживались замечательные вещи. Можно сказать, что их квартира была обставлена исключительно с помойки. И столы, и кухонные шкафы, и кровати – все притащил в дом рачительный шофер. Вещи, правда, не очень хорошо подходили друг к другу. В кухне, например, мирно соседствовали сушка, отделанная пластиком, и полки из натуральной сосновой доски. Но Сергею Юрьевичу было глубоко наплевать на красоту, мужик самозабвенно собирал деньги на собственную машину. Жадность его была просто патологической. Расходы на хозяйство учитывались до копейки, лишний пакет молока, купленный Лидой, доводил скопидома до бешенства.

Жили супруги в двухкомнатной тесной “распашонке” вместе с матерью Сергея, женщиной, очень рано, лет в пятьдесят, впавшей в совершенный маразм. Потом пошли дети.

Первой родилась Ангелина. Уже к трем годам стало ясно, что девочка растет необыкновенной красавицей. Прохожие оглядывались на улице, увидав огромные фиалковые глаза и ворох белокурых кудрей крошки. В первых классах школы выяснилось, что девочка к тому же и умница. За все годы учебы в дневнике ни разу не появились тройки. Как у жука и жабы могла родиться такая фея?!

Новый год они встречали в сияющих свежими обоями просторных комнатах. У Сергея нашлись средства на мебель и занавески. Лидия Борисовна только вздрагивала, видя, как прижимистый муж швыряет направо и налево доллары. Вскоре после переезда благополучно умерла свекровь-маразматичка, и из деревни вернули младшую Ингу. Ксюшенька родила дочку, но бабку по материнской линии к ребенку не допустили.

– Все Игорь, – жаловалась Лидия Борисовна, – вот ведь паразит!

Спустя два дня после свадьбы женщина разбежалась в гости на новую квартиру Ксюши. Дверь открыл Игорь. Увидав тещу с тортом, зятек ловко выдвинул ее назад к лифту и категорически сообщил о нежелании видеть у себя никого из жениных родственников. Оторопевшая женщина вернулась домой и принялась звонить дочери. Трубку снял молодой муж и велел забыть их номер телефона.

Через несколько дней обескураженная Лидия Борисовна подстерегла Ксюшу около магазина.

Любимая дочурка, брезгливо поморщившись, вытерпела жаркие объятия и, отодвинув расчувствовавшуюся мамашу в сторону, холодно сообщила:

– Нам следует на какое-то время прекратить отношения. Если вы с отцом будете навязываться, Игорь бросит меня. Он поставил условие: или я живу с ним, или с вами. Ты извини, но муж дороже.

Несчастная мать чуть не рухнула на колени. “Только без истерик”, – хладнокровно заявило любовно выпестованное чадо.

С тех пор о жизни Ксюши Лидия Борисовна узнавала тайком. Выяснив, что зять ушел в институт, теща робко звонила дочери. Ксюша отделывалась общими фразами, часто, просто буркнув: “Все в порядке”, – бросала трубку. Один раз она, правда, смилостивилась и встретилась с матерью в скверике около дома. Дело шло к родам, и выглядела молодая женщина неважно. Жестом царицы, оказывающей невероятную милость, она протянула матери дубликат ключей и сообщила:

– Игорек в командировке, как только увезут в родильный дом, приди и убери квартиру.

Осчастливленная Лидия Борисовна побоялась спросить, почему зятек уехал как раз накануне родов. Комнаты она выдраила до блеска. С тех пор Ксюша иногда разрешала матери прийти на помощь, строго приглядывая, чтобы зять и теща случайно не встретились. Лидии Борисовне вменялось в обязанность гулять два часа на морозе с внучкой, спавшей в коляске, покупать картошку и убирать грязь.

Шаткие взаимоотношения разрушила сама Лидия Борисовна. Почувствовав, что дочь нуждается в ее услугах, и возмущенная поведением Игоря, который вел абсолютно холостяцкий образ жизни, женщина покритиковала ненавистного зятя:

– Что-то он, доченька, не слишком о тебе заботится, с ребенком не занимается. А ты зря к бутылке прикладываешься, вредно это.

Ксюша оставила слова матери без ответа. Но когда та на следующее утро позвонила ей, резко заявила:

– Больше не приходи, не нуждаюсь ни в тебе, ни в твоих поучениях!

И сколько Лидия Борисовна ни извинялась, сколько ни пыталась вновь наладить отношения, все без толку. Ксюша прервала всяческое общение с родителями.

Бедной Лидии Борисовне оставалось только из-за угла подглядывать за дочуркой, чтобы убедиться, что та жива и здорова.

О том, что родная кровиночка попала в больницу, мать узнала из газеты “Экспресс”. В Боткинскую, боясь вызвать гнев, она не решилась поехать, просто позвонила в справочное бюро и узнала, что состояние Страшной не внушает опасений. То же издание поведало Лидии Борисовне и о том, что Игорь ушел из семьи. Тихо ликуя, женщина отправилась на квартиру дочери, решив навести там порядок к ее возвращению. К ее изумлению, на кухне она обнаружила меня.
Глава 24

Утром пейджер молчал. Ладно, подожду до обеда, потом позвоню сама и скажу, что квартира убрана. А пока использую свободное время и поеду к подружке Лики – Юле Мальковой. Что-то слишком много трупов в этой истории.

Юлечка бдительно спросила из-за двери:

– Кто там?

– Откройте, пожалуйста, я тетя Лики Страшной.

Девушка приотворила дверь, но цепочку не сняла. Кстати, очень глупый поступок. Любой гопник объяснит, что перекусить плоскогубцами металлическую цепочку ничего не стоит. На всякий случай я всунула ногу в дверной проем и мило заулыбалась. Юля наметанным глазом окинула костюм от “Шанель” и подобрела.

– Входите.

Прихожей не было, сразу за дверью начиналась безукоризненно обставленная гостиная. Все выдержано в белом колере – стены, мебель, ковер на полу и занавески. Может, и модно, но навевает мысли о кабинете гинеколога. Единственное яркое пятно – картина, на которой изображены две запятые – красного и черного цвета. Юля села на диван и, выставив безупречные ноги, сказала:

– Первый раз слышу, что у Лики была тетя. Вы чья сестра, тети Лиды или дяди Сережи?

Я поглядела на спокойное девичье лицо. Раньше думала, что красота девушек, украшающих журналы, всего лишь полиграфические трюки. Там замазали, здесь подрисовали, тут подретушировали – и, пожалуйста, Кейт Мосс.

Но сейчас передо мной сидело само совершенство. Яркий утренний солнечный свет падал ей на лицо. И я могла поклясться чем угодно, что косметики на нем не было ни грамма. Гладкая, ровная, здоровая кожа без признаков морщин и пигментных пятен. Нежный цвет лица напоминал лепестки розы. Большие зеленые глаза оттеняли пушистые угольно-черные ресницы, брови разлетелись к вискам. Безупречной формы рот изгибался в улыбке, и как окончательный штрих, наверно, добивавший мужчин, прелестная небольшая родинка над верх ней губой. Оторваться от такого лица просто невозможно.

Девушка тряхнула длинными каштановыми прядями, и я заметила, что у корней волосы более светлые. Надо же, натуральная блондинка, а красится в темный цвет, обычно делают наоборот.

Юля ослепительно улыбнулась, обнажив зубы, пригодные для рекламы фирмы “Блендамед”.

– Сейчас блондинки не в моде, вот и пришлось подправить природу. Так кто вы?

Да уж, жизнь несправедлива, кому кости, кому мясо!

Юлечке хватило бы одной красоты, так господь еще и ума отсыпал. Наверное, в день ее рождения он был чем-то очень доволен.

– Я тетя Романа Виноградова, одноклассника

Ксюши, и мне очень нужно, чтобы вы рассказали все, что знали про Лику.

– Зачем? – справедливо поинтересовалась Малькова.

Пришлось ввести ее немного в курс дела.

– Ну ладно, расскажу, – пробормотала Юля, – если считаете, что это поможет невинно осужденному! Хотя, откровенно говоря, не вижу, что могло бы связывать Лику с Романом.

– Где жила Ангелина?

Мужчина заметил Лику и забеспокоился. Они явно были знакомы, потому что Ангелина внезапно встала и подсела к соседнему столику. О чем они говорили. Юля не слышала, но парочка поднялась и ушла. Лика вернулась назад бледная и расстроенная. На все вопросы лишь махнула рукой и отговорилась: “Знакомого встретила”.

Но Юля поняла, что в “Славянском базаре” подруга случайно натолкнулась на своего таинственного любовника, развлекавшегося с другой. Малькова просто недоумевала, как такой далеко не молодой и не слишком красивый человек мог понравиться Лике. Возмущало, что он посмел променять красавицу подругу на какую-то швабру.

Но в начале октября ситуация изменилась. В одну из суббот Лика пошвыряла вещички в чемодан и сообщила, что едет с любимым на дачу, где проведет недельный отпуск. Юлю она попросила сообщать всем, что Лика уехала с ней.

Малькова попробовала вразумить подругу:

– Значит, позвонят и спросят, где ты, я отвечу:

"Она отправилась со мной на дачу?” Тебе не смешно?

– Ой, – отмахнулась Лика, – ну придумаешь что-нибудь, вернулась на один день….

Она побежала к лифту и махала подруге до тех пор, пока створки кабины не закрылись. Такой ее Юля и запомнила – счастливой, смеющейся и удивительно красивой. Больше они не виделись.

Спустя недели две после известия о Ликиной смерти к Юле явилась Ксюша и забрала себе все вещи покойной сестры. Беременность была уже здорово заметна и не красила девчонку.

– Видели жабу на сносях? – поинтересовалась Малькова. – Вылитая Ксюха. Сгребла платья, туфли, косметику из ванной и все интересовалась, где Лика деньги держала. Падаль просто! Как только в одной семье такие разные дети родятся!

– Где Лика встречалась с любовником, если тот был женат?

– Так у него своя квартира, – поведала Юля, – где-то на проспекте Вернадского. Лика как-то раз обронила, что от метро в двух шагах.

Страшное подозрение закралось мне в голову, не зря Лидия Борисовна обмолвилась про Лику, понося Павловских.

Я спустилась на улицу. Теплый майский воздух приятно обволакивал тело. Чудесная погода: ни жарко и ни холодно, жаль, что редко такое в Москве бывает. Пейджер молчал. Вздохнув, я вытащила телефон и связалась с Виолеттой Сергеевной:

– Квартиру убрала, хочу отдать ключи. Профессорша сказала неожиданно раздраженным тоном:

– Хорошо, приезжайте.

Кажется, чем-то прогневила первую даму российской экономики.

Дверь открыла сама академша.

– Ну! – довольно грубо обратилась она ко мне. – Давайте ключи.

Я протянула железное колечко. Виолетта пошла на кухню, я покорно двинулась за ней.

– Вы, однако, забывчивы и неаккуратны, – неожиданно сообщила жена академика.

– Что случилось? – старательно изобразила я испуг.

– А белье? Когда наконец принесете из прачечной белье? Просто безобразие! – возмутилась Павловская.

Да уж, совершенно забыла. И куда могла засунуть квитанцию? Скорей всего валяется в сумке. По счастью, чтобы соответствовать образу казанской нищенки, я постоянно таскала один и тот же ридикюль. Впрочем, сегодня слегка потеряла бдительность и явилась под “царские очи” в эксклюзивном летнем костюме от “Шанель”. Но этот элегантный наряд не слишком бросался в глаза. К тому же юбка из чистого льна здорово помялась. Скорей всего Виолетта не догадается об истинной стоимости вещи.

Я раскрыла ужасную сумку и принялась перебирать содержимое. Блокнот, ключи, ручки, губная помада, зажигалка, сигареты, пара бумажек с адресами… Где же квитанция?

– Потеряли, – злобно констатировала Виолетта, – теперь целая проблема выручить собственные простыни, а все из-за вас! Потрясающая беспечность! Разгильдяйство в быту – неаккуратность в научных работах. Вот Альберт Владимирович…

Она зудела, как жирная осенняя муха, без конца упрекая меня во всех грехах. От злости я схватила ридикюль и бесцеремонно вытряхнула его содержимое на кухонный стол. В груде нужных и ненужных вещей сверху оказалась квитанция.

– Вот, – радостно сообщила я, – сейчас принесу.

Но Виолетта Сергеевна не отвечала. Остановившимся взглядом старуха смотрела на вываленные из сумки вещи. Лицо ее слегка посерело, на лбу выступила бисерная испарина. С непонятно откуда взявшейся хрипотцой в голосе профессорша тихо спросила:

– Зачем носите золотую цепочку вместе с ключами, порвать можно.

С этими словами она вытащила из груды мелочей цепочку с крестиком, ту самую, что нянька сняла с шеи подброшенного младенца. Повертела вещицу в руках, оглядела крестик и уже спокойно произнесла:

– Оригинальное плетение, и крестик необычный, с гравировкой, ваш?

– Нет, вещь принадлежала подруге, мне досталась по наследству.

– Ах вот как! – протянула Виолетта и стала наливать воду в стакан.

– Катя умерла, я взяла цепочку на память. Вода перелилась через край и побежала на стол. Профессорша отставила бутылку.

– Ваша подруга была пожилой?

– Нет, как раз недавно сорок исполнилось.

– Надо же, – продолжала проявлять непонятный интерес профессорша, – а что случилось? Несчастный случай?

– Ее убили, – коротко ответила я, – по непонятной причине. У нее вообще была несчастная судьба. В детстве мать подбросила ее к подъезду Дома малютки, потом жизнь плохо сложилась. Работала портнихой, родила сына, и вот нелепая смерть.

– Какие страсти творятся у вас в Казани, – вздохнула Виолетта, откладывая цепочку.

Я внимательно поглядела на старуху. Что-то не нравится мне ее чрезмерный интерес! Назову-ка фамилию и посмотрю, как отреагирует профессорша!

– Она жила в Москве, кстати, недалеко от вас, на Зеленой улице. Катя Виноградова, Екатерина Максимовна. Так что бедный Роман теперь сирота. Ну-ка, бабуля, как воспримешь имя ответчика? Виолетта Сергеевна вцепилась руками в стол. Костяшки пальцев побелели от напряжения.

– То есть вы хотите сказать, что крестик принадлежал Екатерине Виноградовой? Это ее мать подкинула?

– Ну да, – ответила я, недоумевая, что вызвало такой ужас.

Конечно, фамилия Ромы должна вывести старуху из себя, но ведь не до такой же степени.

Братки во все глаза уставились на пожилую даму. Потом один неуверенно спросил:

– У тебя “Фольксваген” есть? Водить умеешь? Инна Марковна хмыкнула:

– В войну, молодые люди, водила грузовик, больше за рулем не сидела. А вы хотели нанять меня шофером?

Парни почесали в затылке.

– Значит, не ты стукнула Кошелька?

– Я по кошельку не стучу, я в него кладу деньги, – продолжала артистически делать из себя идиотку бабуля.

– Может, внучка есть, Петрова Инна Марковна? Тезка тебе полная?

– А вы на год рождения поглядите, – пробормотала старуха, видя, что бандиты крутят в руках паспорт.

– 1907-й, – ахнули парни, – как он у Кошелька оказался? Говорил, девка молодая за рулем сидела.

– Так паспорт у меня еще в прошлом году стибрили, щипач пиской карман разрезал!

Уголовники непонимающе уставились на бабулю. Потом один не выдержал и поинтересовался:

– Чем разрезал?

– Эх, молодо-зелено, – протянула Инна Марковна, – сейчас вы грубо работаете. Револьвер в лицо, камнем по башке…. А раньше артисты по рынкам ходили. Брали пятикопеечную монету, затачивали, чтоб была острее ножа, и резали карманы. Назывался такой пятачок – писка.

– Ха, – хмыкнули “братки”, – ножиком-то легче!

– Зато опасней, – возразила бабуля, – нож -

Холодное оружие, а пятачок что? Просто денежка. Спросит опер: “Почему наточил?” – “Не знаю, – отвечает урка, – такой на сдачу дали”. Так что ваши дедушки были профессионалы, а вы – дворняжки. Паспорт у девки отняли, внутрь не поглядели. Да вашего Кошелька надо Лопухом кликать.

– Слышь, бабуль, – не вынесли “братки”, – а ты откуда столько знаешь, сидела, что ль?

– Да нет, – отмахнулась Инна Марковна, – преступников ловила, всю жизнь следователем по особо опасным делам работала, да и сейчас иногда консультирую. Правда, нынешние криминальные люди уважения не вызывают, не тот профессионализм.

– Ну, мы пошли, – сообщили парни и бросились к двери.

– Эй, сявки, – крикнул им вслед божий одуванчик, – паспорт оставьте.

На этот раз я решила подкараулить Фису дома. Для начала позвонила на фабрику и поинтересовалась, до которого часа работает Анфиса Ивановна, дескать, хотим привезти ей кой-какие бумаги.

– Она заболела, – ответил приятный мужской голос, – грипп.

Надо же, как здорово! Сейчас поеду и возьму художницу тепленькой. И я бодро покатила на Шмитовский. Из домофона спросил хриплый голос:

– Кто?

– Врача вызывали?

Замок щелкнул, я взлетела на четвертый этаж. Дверь открыта, в коридоре никого.

– Идите сюда, – послышался голос. В большой комнате на разобранном диване лежала Фиса. Похоже, и правда, грипп. Глаза красные, нос распух, на губе здоровенная лихорадка. К тому же несчастную просто душил кашель.

Я села на стул возле софы, поджидая, пока больная закончит сморкаться. Фиса утерлась последний раз полотенцем, глянула на “врача” и оторопела:

– Вы?

– Не надо удивляться, это действительно я.

– Ну, нахалка, – возмутилась Анфиса, – какого черта приперлись?

– Во-первых, не стоит нервничать, скоро уйду, во-вторых, скажите, Анфиса Ивановна, вы рисуете только орнаменты для ткани?

Художница вздохнула:

– Чего вам от меня надо?

– Ответа на вопрос.

– Рисовать васильки и ромашки на разном фоне надоедает. Я – творческий человек, пишу еще пейзажи.

– Выставлялись? Анфиса кивнула:

– Да. В заводском Доме культуры и в кинотеатре “Ленинград”.

– А в выставочном зале? Женщина рассмеялась.

– Знаете, сколько это сейчас стоит? А раньше полагалось быть членом МОСХа. Так что в прежние времена рылом не вышла, а в нынешние – кошелек пуст. Да к чему разговор, не пойму что-то?

– Хотите принять участие в ежегодной экспозиции на Манежной площади?

От неожиданности Анфиса даже села. Халат распахнулся, и я опять позавидовала ей: не только лицо, но и грудь как у молодой, надо же так сохраниться!

– Кто меня туда пустит?

– Все устрою, даю честное слово.

– И что придется за это делать? Переспать с директором зала?

– Нет, просто ответить на мой вопрос.

– Ну?

– Почему Виолетта подкинула свою дочь в Дом малютки?

Анфиса откинулась на подушки, помолчала немного, потом поинтересовалась:

– Откуда узнали?

– Долго объяснять, но можете думать, что она сама мне рассказала.

– У нее бы и спросили! Откуда я знаю, зачем вам подобные сведения?

– Фиса, – сказала я проникновенно и нежно, – хотите выставку? Толпы народа, журналисты, статьи в прессе, телевидение? Даю шанс. Может, продадите часть пейзажей. К тому же на таких мероприятиях всегда тусуется много холостых мужчин.

Анфиса вздохнула и попросила:

– Ты это, вот что, сделай чай, в горле пересохло. Валяюсь тут третий день одна, как падаль, никто не приходит.

Я заглянула на кухню и обнаружила в шкафчиках полное отсутствие чая, сахара и молока. Пришлось идти в магазин. Минут через пятнадцать Анфиса оглядела бутерброды с сыром, йогурт, конфеты и ехидно протянула:

– Видно, очень узнать правду хочешь. От выпитого чая она слегка порозовела и похорошела.

– Ладно уж, расскажу, время теперь такое – каждый за себя. А с выставкой не обманешь? Я покачала головой, превращаясь в слух. Фиса приехала из деревни в Москву в сентябре 1957 года и уже в середине месяца оказалась у Павловских. Ей тогда едва исполнилось пятнадцать. У Виолетты уже было двое детей – трехлетняя Света и годовалый Дима. Сначала все ютились в одной, правда, большой комнате. Посередине стоял шкаф, деливший помещение на две части. Ближе к двери располагалась кровать Вилки и Алика, у окна спала Фиса и дети. Днем супруги уносились на работу. Девушка оставалась хозяйкой. Работы хватало: убрать, постирать, сготовить, погулять с детьми.